Головна Релігія Актуальні проблеми духовності Искусство и теургия в философско-эстетической концепции вячеслава Иванова
joomla
Искусство и теургия в философско-эстетической концепции вячеслава Иванова
Релігія - Актуальні проблеми духовності

Е. К. Соболевская

Свободная теургическая деятельность — Так именовал подлинное искусство Владимир Соловьёв и видел его задачу в пресуществлении внешних отношений между божественным, человеческим и природным началами во внутренние, органические отношения. Искусство было впервые возведено на предельную, ему ещё неведомую высоту и не просто поставлено в один ряд с теургией, но и названо этим до конца непостижимым именем. Этот радикальный шаг Соловьёва дал толчок и направление последующему развитию событий в области культуры: и собственно самой художественной деятельности, и её философско-эстетическому осмыслению.

Дальнейшему распространению понятия теургии много способство­вали русские младосимволисты, и, в первую очередь, — Вячеслав Ива­нов. Основные принципы художественной деятельности как деятель­ности теургической утверждались в его статьях, начиная с первого де­сятилетия минувшего века. Дело художника-символиста и художества символического неизменно осмыслялись Ивановым В свете понятия теургии Посредством исконно религиозной терминологии: «внутрен­ний подвиг послушания», «умное делание», «духовная диета», испол­нение «внутреннего канона» и, наконец, «соборность». И когда он, го­воря о «границах» искусства, сознавался в том, что слово «теургия» для означения нормальной деятельности художника представляется ему неприменимым или призывал внимавших ему не обольщаться про-

Актуальні проблеми духовності

(Відп. Ред.: Я. В. Шрамко)

Кривий Ріг (2008), 323-336 6Z6


324

Искусство и теургия


Рочеством Достоевского о спасительной силе красоты, то это свиде­тельствовало не об отречении его от прежних убеждений, а о чувстве непомерной ответственности перед произносимым именем и о трепе­тном, поистине благоговейном отношении к тем обязательствам, кото­рые на него как на поэта-символиста были возложены.

Тот факт, что понятие теургии применительно к искусству доволь­но быстро упрочилось в словоупотреблении, вызвал большие опасе­ния со стороны представителей религиозной мысли. «Словесным опре­делением задач искусства, как теургических, — писал С. Булгаков,— Соловьёв много повредил отчетливому пониманию сущности самого вопроса, её затемнив и даже извратив (и притом вопреки своему же собственному мировоззрению). Он направил духовные поиски на не­верные пути, и теперь надо снова возвратить их к исходному пункту и прежде всего поставить принципиальный вопрос: можно ли гово­рить в применении к Человеческому Творчеству о теургии, Qeovep^Ov, О богодействе?». И далее он утверждает: « Теургия, как задача для че­ловеческого усилия, невозможна и есть недоразумение или богобор­чество»2.

Понятно, что обвинения Булгакова, прямым образом направленные в адрес Соловьева, косвенным образом были направлены и в адрес его духовных учеников. Подобные обвинения — уже непосредственно в адрес Вяч. Иванова — выдвигал и Н. Бердяев. Так, с точки зрения Н. Бердяева, В. Иванов не до конца сознает трагедию всякого творче­ства и всякого искусства3, он «не чувствует кризиса культуры, траге­дии культуры, глубокой противоположности между культурой и быти­ем. <... > Когда он говорит о теургии и зовет к теургии, — продолжает Н. Бердяев, — то теургию он мыслит все в пределах искусства, в пре­делах культуры, в очарованиях форм, нисходящих к этому миру. Но если возможна теургия, то она будет выходить за пределы культуры и искусства. Она предполагает катастрофический выход за грани этого мира»4.

Насколько же притязания русской религиозной мысли были пра­вомерны? Что собственно означает понятие теургии в контексте фи-

'■См.: Иванов В. И. О границах искусства // Иванов В. И. Родное и вселенское. — М., 1994. —С. 213-217.

2Булгаков С. Н. Свет невечерний: Созерцания и умозрения. — М.: Республика, 1994.— С. 320, 321.

3См.: Бердяев Н. А. Смысл творчества. — М.: Хранитель, 2006. —С. 295.

"^Бердяев Н. А. Очарования отраженных культур // Типы религиозной мысли в России. [Собрание сочинений. Т. III] Париж: YMCA-Press, 1989. — С. 524. — Цит. по: <Http://www. krotov. mfo/library/02_b/berdyaev/_berd. htm>.


Е. К. Соболевская

325


Лософско-эстетической мысли Вячеслава Иванова? Опирается ли эта новая теургия на божественную теургию, как вопрошал Булгаков, или хочет обойтись без нее?

Художники всех времен, прежде и теперь, сосредоточивают своё внимание главным образом на эстетических канонах искусства или на внешнем, общественном служении. Глубинная, интимная жизнь че­ловеческой личности редуцируется в качестве не имеющей прямого отношения к искусству. Именно эта забытая человеческая составляю­щая и была актуализирована Вяч. Ивановым, и более того — вынесе­на на первый план. Сначала— «я-человек», затем— «я-художник». Не искусство меня облагораживает, очищает и «выстраивает», но снача­ла я должен быть очищен и выстроен так, чтобы под грубою корою вещества мною различалась истинная реальность. Тогда, будучи худо­жником, я буду творить не себя самого, безнадежно эмпирического, а запечатлевать отверзающуюся тайну мира и Себя-другого, Этой тайне причастного. Чтобы мой поступок в сфере искусства был Истинным символотворчеством, Я должен обустроить свою Глубинную внутрен­нюю жизнь Соответствующим образом.

Творческая личность, с точки зрения Иванова, должна рано или поздно осознать и, соответственно, соблюдать в равной степени Два канона — внутренний И Внешний. Искусство как таковое и собствен­но человек в качестве художника должны следовать Канону внешне­му, Формальному, который предполагает совокупность известных ху­дожественных (технических) приемов и тех или иных эстетических норм, возможно, временных и свойственных той или иной эпохе. Но для того чтобы искусство не оставалось только системой приемов, для того чтобы оно не вырождалось только в суррогаты и подобия време­ни, а приносило плоды вечные, творческая личность должна, прежде всего, следовать Канону внутреннему, Имеющему отношение сугубо к человеческой составляющей. Без соблюдения внутреннего канона ху­дожник будет иллюзионистом, а художество — иллюзорной действи­тельностью, что в конечном итоге, с религиозно-философской точки зрения, всегда будет распознаваться и расцениваться как умножение сущностей без необходимости, или как «копия копии».

Только соблюдение внутреннего канона дает право художнику име­новаться теургом, а искусству — теургией.

Под Внутренним каноном, Прежде всего, разумеется «свободное и цельное признание иерархического порядка реальных ценностей, обра­зующих в своем согласии божественное всеединство последней Реаль-


326

Искусство и теургия


Ности»5. Признание данного иерархического порядка в то же время означает «целостное приятие святого закона о духовном пути вверх и непрерывном восхождении человека к бытию высочайшему» 6. Именно в качестве человека, а не в качестве художника, творческая личность путем Внутреннего восхождения Должна стать причастной высшей сфере божественного всеединства. Внутренний канон есть путь огра­ничения и преодоления личностного начала началом сверхличност­ным. Это закон внутреннего устроения личности «по нормам вселен­ским, закон оживления, укрепления и осознания связей и соотношений между личным бытием и бытием соборным, всемирным, божествен­ным»7.

Сжатая формула внутреннего канона: A Realibus Ad Realiora («от реального к реальнейшему»), что не означает — и это принципиально важно для понимания позиции Иванова — уход из одной действитель­ности в другую, более реальную, чем данная, а означает — познание и выявление в уже данной действительности иной, более действитель­ной действительности. Сжатая формула внешнего канона: Ad Realia Per Realiora («к реальному через реальнейшее»), что опять-таки не означа­ет уход из одной действительности в другую, а означает — правильную координацию низшей действительности в её отношении к высшей.

К Внешнему канону Творческая личность обращена только в мо­мент написания произведения, только В момент нисхождения в «до­льнее». Опыт творчества (в узком смысле: сам процесс воплоще­ния) дискретен и конечен во времени. Между разорванными частями опыта — дыры в небытие, смерть. Для того чтобы не дать себя увлечь в небытие, нужно держаться Канона внутреннего. Он перекрывает эти дыры и соединяет дискретные части опыта. Именно Внутренний ка­нон, Соблюдаемый до опыта и вне опыта, обеспечивает единство опыта и является его истинным, Онтологическим основанием.

Соблюдение Внутреннего канона Приравнивается к полному пере­рождению человеческой личности, которое в действительности не мо­жет быть осуществлено исключительно за счет сил самой личности. Здесь требуется Божественная благодать. В то же время факт Боже­ственной благодати не должен оставаться безответным. Новое рожде­ние личности не означает забвения внутреннего канона. В качестве глубинной, интимной жизни личности он не является мертвым кано-

5Иванов В. И. Заветы символизма // Иванов В. И. Родное и вселенское. — М., 1994.-С. 189.

6Иванов В. И. Границы искусства // Там же. — С. 206-207. 7См.: Там же. — С. 208-209.


Е. К. Соболевская

327


Ном, раз и навсегда осуществленным поступком. Он обязывает челове­ка к постоянному и величайшему усилию над своим косным, пленным «я». Здесь каждый раз совершается выход за пределы обыденной, го­ризонтальной направленности жизни и творится поступок вертикаль­ного восхождения личности.

Основа внутреннего канона, Его стержень — Вера. Вопреки наличе­ствующему в мире злу, должно признать и принять мир в целом как положительное объективное откровение единого Божественного все-начала по плоти и по духу. А это, в свою очередь, означает не ограни­чивать действие Божие в мире одним только человеческим сознанием и одной только человеческой деятельностью. Должно, по слову Соло­вьёва, поверить «в искупление, освящение и обожение материи» и не отделять веру в Бога от веры в человека и от веры в природу8.

В понимании Вяч. Иванова вера в существование реальностей выс­шего порядка также неразрывно связана с признанием реальностей низших, поскольку они знаменуют и вмещают нечто большее, чем они сами — Реальнейшую действительность. «Да будет низшее как высшее и реальное — как реальнейшее (realia sicut realiora)», — прово­зглашает Иванов. Нужно довериться миру эмпирическому как данно­сти и не отказывать ему в реальности существования, ибо в нем таится мир феноменов, через который обнаруживается и постигается мир но­уменов. И все преходящее есть только символ (или феномен): «Alles Vergangliche ist nur ein Gleichniss»9. Вещь, раскрывающаяся в каче­стве символа, указывает на всё остальное. Нужно смотреть на одно как на всё. Ничего нет внутри, ничего нет снаружи, ибо внутреннее есть наружное: «Miisset im Naturbetrachten /Immer eins wie alles achten; /Nichts ist drinnen, nichts ist draufien: /Denn was innen, das ist auBen» («Epirrhema»). Именно эти основополагающие принципы мировоззре­ния, которые были в свое время утверждены в творчестве Гёте, по­лагаются в основу символического реализма как мировоззренческой позиции с её дальнейшим выражением в теургическом (или символи­ческом) художестве.

Как следует из работ Иванова, истинное, благоговейное отношение к низшим ступеням бытия, поскольку они есть в то же время высшие, невозможно до тех пор, пока в человеке и над человеком властвует его эмпирическое «я» и пока все явления в мире располагаются и выстраи-

8См.: Соловьев B.C. Три речи в память Достоевского. Третья речь // Сочине­ния: В 2 т. — Т. 2. М., 1990. — С. 313.

9Этот стих из финальной строфы «Фауста» Гёте постоянно цитировался симво­листами и их преемниками.


328

Искусство и теургия


Ваются человеком в соответствии с этим автономным, а следователь­но и ложным, центром мироздания. У Обыденного, эмпирического «я» Атрофирован орган восприятия отдельной, единичной вещи (явления, события) в качестве знамения (символа) всеобщей связанности суще­го. Оно оказывается неспособным ощущать и своё собственное бытие как живую причастность и знамение всё той же всеобщей связанности.

Благоговейное отношение к низшим ступеням бытия невозможно и в том случае, когда Я Выступает В качестве субъекта познания. Здесь также Я Обособлено и замкнуто на самое себя. Здесь также центр тя­жести перенесен на субъекта познающего, который естественным для познания образом (но противоестественным, противоприродным для жизни) возвышает себя над бытием низшим — с его точки зрения — подчиняющимся рассудочным законам познания. Возлюбить низшее и испытать живое, благоговейное к нему отношение может лишь тот, кто опознает и ощутит себя наравне с этим низшим причастным иному, всеединящему центру мироздания. Сжатая формула такого по отноше­нию к миру принципа или, я бы даже сказала, такой нашей глубинной всегда возможной к миру отнесенности — Ты Ecu.

Данный принцип в контексте философско-эстетического наследия Иванова тесно связан с известным античным наставлением «Познай самого себя». Суть данного принципа состоит в следующем: творче­ская личность и, конкретнее, художник-теург должен познать самого себя в качестве Я сокровенного, В качестве Я трансцендирующего За самое себя, в качестве Я выходящего за свои эмпирические пределы И перетекающего в бесконечно многоликий и, одновременно, единосущий мир «Ты». В действительности человек-микрокосм и мир-макрокосм тождественны, и последний есть раскрытие первого. Человек, с точки зрения Вяч. Иванова, должен наконец постигнуть, что мир внешний дан ему, «чтобы он учился имени „Ты" и в недоступном ближнем и в недоступном Боге». Познав себя в качестве микрокосма, человек уже не налагает свою волю на поверхность вещей, но утверждает чужое бытие — «ты еси», ибо только в нем он ощущает свою онтологиче­скую укорененность. «Чужое бытие, — уточняет Иванов, — перестает быть для меня чужим, „ты" становится для меня другим обозначе­нием моего субъекта. „Ты еси" — значит не „ты познаешься мною, как сущий", а „твое бытие переживается мною, как мое", Или: „твоим бытием я познаю себя сущим". Es, Ergo Sum10»11 (курсив мой— Е. С).

10Ты есть, следовательно, я существую (лат.).

11 Иванов В. И. Достоевский и роман-трагедия // Родное и вселенское... — С. 295.


Е. К. Соболевская

329


От ноуменальной открытости, от ноуменального всечувствования вещей в их всеобщей связанности мы восходим к исконно русскому по­нятию (идее) Соборности. В контексте наследия Иванова Соборность Противопоставляется Легиону (коллективизму). Последний истощает онтологическое чувство личности и убивает её субстанциальное само­утверждение. Соборность же, наоборот: восстанавливая личность в Ты Ecu, Оживляет её онтологическое чувство и способствует совершенно­му раскрытию её самобытной сущности. И хотя Иванов неоднократно говорит о том, что соборность есть задание для человечества, а не дан­ность, что она ещё «не осуществлялась на земле всецело и прочно», что «смысл соборности такое же задание для теоретической мысли», как и её осуществление для «творчества жизненных форм», он, тем не менее, не видит в соборности ни тени чего-то напоминающего об утопичности самой этой идеи.

Ни соборность, ни теургия для Иванова отнюдь не утопия. Собор­ность объективно явлена в самой устроенности нашей жизни; она есть безусловный закон бытия. И Человек, Помимо своего желания или не­желания,— Существо соборное, Соборующееся со всем миром. «В глу­бине глубин, нам не досягаемой, все мы — одна система вселенского кровообращения, питающая единое всечеловеческое сердце»12, — пи­сал Вяч. Иванов.

Но соборность, безостановочно вершащаяся на биологическом уро­вне, соборность, имеющая место как изначальный уклад жизни, обу­славливающий саму нашу жизнь, должна быть осознана человеком, должна стать его непосредственным внутренним опытом, или Событи­ем, явственно совершающимся в нем самом. Человек должен Познать самого себя в качестве существа соборного И выстраивать свою «вне­шнюю» жизнь (объективировать себя вовне) на основе извлеченного им из самого себя внутреннего опыта. Но это уже не будет самообъе­ктивацией косного «я», но будет объективацией Я-сокровенного, Заново обретенного через единство — Ты Ecu — множественного — Ты Ecu.

Важно не упустить из виду, что соборность, как единение всего су­щего, основывается не только на круговой поруке с живыми, но глав­ное — на круговой поруке с ушедшими, на живой связи с отцами. Недо­статочно Познать себя Только через живых, незавершенных Ты Ecu; Нужно непременно суметь обнаружить в себе тех и себя тем (теми), кто уже завершен и находится за чертой мира явлений, но также в Ты

^Переписка Из двух углов: Вячеслав Иванов и Михаил Гершензон // Родное и вселенское... — С. 133.


330

Искусство и теургия


Ecu И в каждом из нас таинственно и неизменно присутствует. В вер­но сохраненной памяти об умерших соборность достигает своей самой наивысшей точки. Ибо через памятование умерших, через утвержде­ние их как Ты Ecu Мы причащаемся той сфере жизни, которая на субъективно-психологическом уровне расценивается в качестве транс­цендентной, тогда как на самом деле она в своем сущностном бытии таковой не является. Для Соборного сознания По большому счету нет ни Того, Ни Этого Света, но есть некая целостность, некая одновремен­ность пребывания всех в Ты Ecu.

Данный опыт соборности есть то неизменное, можно сказать, до­гматическое требование, которое полагается в основание способа бы­тия и миросозерцания художника-теурга, или художника-символиста. Прежде чем быть художником, прежде чем Быть Через слово и тво­рить истинные символы, возводящие нашу душу к самим Соборующим­ся в естине Первоначалам бытия, душа человека должна быть, подо­бно почве, взрыхлена и подготовлена Событием внутреннего опыта восхождения от бытия низшего к бытию высшему.

Излагая основополагающие моменты Внутреннего канона Как спо­соба бытия художника в мире и как устойчивого основания для пра­вильного исполнения Канона внешнего, Иванов делает особый акцент на самоограничении художественной воли творящего. Для него Вну­тренний канон, По сути дела, и сводится к Внутреннему подвигу послушания13. Александр Блок, оценивая пройденный символистами путь, также приходит к выводу, что подвижнический путь художника должен начинаться с Послушания, И отправные точки данного пути — «ученичество, самоуглубление, пристальность взгляда и духовная ди-

14

Ета» .

Сложно сказать, насколько точно послушание в понимании Ивано­ва и Блока соответствует послушанию в чисто религиозном, догмати­ческом смысле. Но, апеллируя к этому давно устоявшемуся в рамках религиозного учения принципу, символисты не могли не учитывать известных обязательств, возлагаемых на послушника: кротость (не­злобивость, смиренность), терпение, «умерщвление членов телесных при живом уме», «беспечалие в бедах», «бесстрашие смерти», «отло­жение рассуждения и при богатстве рассуждения» (или «священное безмолвие»), умерщвление своеволия и, конечно же, непрестанная вну-

13См.: Иванов В. И. Заветы символизма... —С. 190.

14См.: Блок А. О современном состоянии русского символизма // Собр. соч.: В 6 т. — Т. 5. — М., 1971. — С. 336.


Е. К. Соболевская

331


Тренняя молитва (или «умное делание»)15.

Согласно учению отцов церкви, послушание должно быть непре­менно глубинным, внутренним состояниям духа (послушника), а не просто внешним соблюдением тех или иных правил. Ограничение по­слушания исключительно внешними канонами нисколько не продви­нет подвязавшегося на путь веры к обретению Божественной благода­ти и созерцанию Истины. Насколько послушание будет сородственным внутреннему состоянию послушника, настолько духовный взор его бу­дет способным удерживаться в действительности, Какова она есть, А не прибегать к непроходимым антиномическим умствованиям.

Сказанное касается художника не в меньшей степени, тем более что у него, пребывающего в суетном мире, в отличие от монаха, суетный мир оставившего, всегда есть соблазн мира, всегда есть прямая возмо­жность внутреннего трагического разлада как следствия несовпаде­ния наблюдаемой им действительности и действительности, открыва­ющейся через опыт творчества. Мирское послушание, мирская свя­тость, о которой, в сущности, и говорят символисты, путь — неимовер­но сложный, обязывающий к послушанию в самом глубинном и полном смысле этого слова.

На первый взгляд, упоминаемое выше «священное безмолвие» мо­жет показаться совершенно неуместным по отношению к художеству, однако если иметь в виду художество символического реализма, и осо­бенно поэтическое ремесло, то внутренняя установка на Трезвение сло­ва Здесь вполне оправдана, тем более что «священное безмолвие» и в чисто религиозном, исконном смысле не означает молчания как та­кового. Имеется в виду Словесное целомудрие: Категорический отказ от празднословия, от субъективного произвола, воздержание от сло­ва «мирского» как средства сообщения мысли и сосредоточение на «глаголах неизреченных», на слове внутреннем, неотделенном от са­мой мысли. Имеется в виду молчание как средство, как ступень, а не как цель. Молчание как самоцель, никуда за самое себя не ведущее, — грех не меньший, чем празднословие. Оно должно быть средоточием Говорящего логоса.

Художество как своеобразный опыт послушания обязывает худо­жника к самоограничению, но к самоограничению умному. Оно в опре­деленном смысле всегда предполагает воздержание от слова собствен­ного и всегда во имя того, чтобы через его уста заговорили Другие, За-

15См.: Преподобного Отца нашего Иоанна, игумена Синайской горы, Лествица, в русском переводе. — Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1901. — С. 20-23 и далее.


332

Искусство и теургия


Говорил Собор голосов. В этом плане особенно показательной является аналогия, применяемая Ивановым по отношению к творческому про­цессу: «Как повивальная бабка облегчает процесс родов, так должен он [художник] облегчать вещам выявление красоты; чуткими пальца­ми призван он снимать пелены, заграждающие рождение слова. Он утончит слух и будет слышать «что говорят вещи»; изощрит зрение и научится понимать смысл форм и видеть разум явлений. Нежными и вещими станут его творческие прикосновения. Глина сама будет под его перстами слагаться в образ, которого она ждала, и слова в созву­чия, предустановленные в стихии языка»16.

Как видим, акценты Иванова остаются неизменными: вещи уже «содержат» красоту, они уже «говорят», слова уже чреваты смыслом и богаты созвучиями, явления уже наделены разумом. — Всё сокро­венно естествует. И задача художника-теурга состоит не в том, чтобы «рожать» самому. Себе-то он как раз и должен воспретить роды, но одновременно он должен усмотреть сокрытую пеленами истину вещей и явить её миру как имманентно присущую самим вещам.

Проводя данную аналогию, Иванов, без сомнений, учитывал её со­кратический контекст и, в общем, явным образом намекал на самого Сократа, который, будучи сыном опытной и строгой повитухи, в то­чности знал не только техническую сторону этого ремесла, но глав­ное — его непременное условие, касающееся внутреннего, физиологи­ческого состояния самой повитухи. «Ты ведь знаешь, — обращается Сократ к Теэтету, — что ни одна из них [повитух] не принимает [ро­ды] у других, пока сама ещё способна беременеть и рожать, а берется за это дело лишь тогда, когда сама рожать уже не в силах»17. С са­мим Сократом дело обстоит подобным образом: сам он в мудрости уже неплоден, да и тому же бог воспрещает ему роды, но одновре­менно понуждает принимать роды души у других мужей. И Сократ непоколебимо следует завету воздержания, поскольку не исключено, что именно воздержание от собственного «я» отверзает его духовные очи, и он безошибочно распознает «рождает ли мысль юноши ложный призрак или же истинный и полноценный плод»18.

Теургия в искусстве неизменно сводилась Вяч. Ивановым к усми­рению художником своей субъективной воли, своего субъективного «я», или к принципу «наименьшей насильственности и наибольшей

^Иванов В. И. Две стихии в современном символизме // Родное и вселен­ское... — С. 144.

17Платон. Теэтет, 149Ь. 18См.: Там же, 150b-151d.


Е. К. Соболевская

333


Восприимчивости»: «Не налагать свою волю на поверхность вещей — есть высший завет художника, но прозревать и благовествовать со­кровенную волю сущностей»19. Отсюда — и принцип принятия мира как данности, и принцип «верности вещам, каковы они суть в явле­нии и существе своем», отсюда — и утверждаемый Ивановым принцип параллелизма феноменального («дольнего») и ноуменального («горне­го»). Отсюда и основополагающие принципы поэтики символического искусства — символ и миф.

Созерцание символа, созерцание ноумена в феномене, — разверну­тый во времени миф, Миф как динамический вид символа. Ибо миф произрастает из символа, как злак из зерна, как дуб из желудя. Миф утверждается символистами не в качестве вымышленной истории, имевшей место в прошлом, а в качестве непреходящей мировоззренче­ской позиции, явно свидетельствующей об объективной правде сущего, недоступной обыденному взору. Миф понимается как встреча, как со­четание имманентного и трансцендентного миров, как самоочевидная являющаяся художнику истина — Непрестанное перетекание единого во многое, и много в единое. Показать это непрестанное перетекание, обличить невидимую телесными очами связь миров и означает сотво­рить миф. В этом смысле мифотворчество лежит в основе всякого подлинного искусства и может рассматриваться в качестве его Онто­логического основания Даже в том случае, когда то или иное произве­дение искусства не содержит в своем составе какую-либо конкретную мифическую историю. Наличие мифической истории в произведении не является признаком подлинного мифотворчества. Мифотворчество, как оно понималось Вяч. Ивановым, возможно лишь при исполнении художником Внутреннего канона. Подлинный миф творится «яснови­дением веры», ясновидением смирения и личного (субъективного) без­волия.

Исполнение Внутреннего канона И как неизбежного следствия — Канона внешнего Означает полное перерождение личности художни­ка, обретение им такого духовного состояния, которое удерживает его от двух крайностей: уход из искусства («Искусство для жизни») и уход в искусство («Искусство для искусства»). Непрестанное творче­ство внутренней жизни, непрестанное просветление человеческой при­роды буквально не позволяет художнику грубо имитировать повсе­дневную действительность и быть удовлетворенным вторично иска­женными копиями копий (эмпирика жизни); оно же не позволяет ху-

LsИванов В. И. Две стихии в современном символизме... — С. 144.


334

Искусство и теургия


Дожнику и бесконечно умножать пустых, не наполненных истинной жизнью «двойников» (лже-символы) и быть удовлетворенным игрой декоративных художественных приемов (эмпирика искусства). Только крайняя, выстраданная воздержанием необходимость является усло­вием настоящего теургического художества и его таинственного и неи­зменного воздействия на жизнь.

Позднее П. Флоренский, размышляя о природе истинного творче­ства, как будто вторя символистам, скажет: «Право на символ отвор-чество принадлежит лишь тому, кто Трезвенной мыслью и жезлом железным пасет творимые образы на жизненных пажитях своего духа. Не виртуозность разработки, но аскетическое трезвение в са­мом буйстве творческих порывов есть признак истинного творчества» (курсив мой— Е. С.)20.

Символисты имели все основания распространить выявленные ими принципы реалистического символизма на искусство как таковое и утверждать данный путь в качестве пути, которому должен следовать каждый истинный художник вне зависимости от его пространственно-временной принадлежности или конкретного направления в искусстве. И, в общем, нет ничего алогичного в том, что символизм, как он был теоретически обоснован Вяч. Ивановым, в контексте эстетического са­мосознания художества стоит особняком и в определенном смысле яв­ляется путем «по ту сторону» искусства и даже, можно сказать, «по ту сторону» творчества и культуры. Поскольку и основу сознательного, единственно верного отношения к культуре составляют, с точки зре­ния Иванова, те же принципы и те же цели: «Превратить преемствен­ными усилиями поколений человеческую культуру в соподчиненную символику духовных ценностей, соотносительную иерархиям мира бо­жественного, и оправдать все человечески относительное творчество из его символических соотношений к абсолютному. Другими слова­ми, — пояснял Иванов, — задача определяется, как преображение всей культуры — и с нею природы — в Церковь мистическую, а Принцип де­лания совпадает с принципом теургическим» (курсив мой— Е. С.)21.

Там, где религиозная мысль видела границы искусства и границы культуры как дифференцированных форм человеческой деятельности и настойчиво возвещала об их трагической безысходности из-за отсут­ствия у таковых явных онтологических оснований, там Иванов видел, прежде всего, кризис индивидуализма, кризис замурованного в своей

20 Флоренский П. [Сочинения]: В 2-х т. — Т. 2: У водоразделов мысли. — М.: Прав-
да,1990.-С. 121.

21 Иванов В. И. Лев Толстой и культура // Родное и вселенское... — С. 280.


Е. К. Соболевская

335


Ложной самости сознания, не ведающего о своей истинной онтологии. И когда он сам говорил о Границах искусства, То он, как мне пред­ставляется, имел в виду совсем не то, что обычно разумеется под этим понятием. Его речи были направлены на то, чтобы показать Ограни­ченность, лживость искусства, знающего только внешний канон и не знающего ничего о каноне внутреннем. Его речи были направлены на то, чтобы показать Ограниченность Художника, не искоренившего своё пленное «я» и, таким образом, творящего вне связи с божествен­ным всеединством сущего. Такое искусство неизбежно остается в сфе­ре эмпирики, будь то эмпирика жизни или эмпирика самого искусства в данном случае несущественно. Такое искусство не имеет онтологи­ческих оснований и никогда не приведет нас к истинной реальности; ему-то как раз и присущи границы. Тогда как искусство реалисти­ческого символизма, искусство теургическое, равно почитающее вну­тренний и внешний канон, непреложно сохраняет за собой онтологи­ческий статус и является формой, через которую истинная реальность высвечивается. Оно прозревает и утверждает являющиеся ему во всей очевидности связи сущего. У такого искусства в определенном (выше обозначенном) смысле границы как раз отсутствуют.

По сути дела, Теургия в искусстве, По крайней мере, та теургия, провозвестником которой на первых порах был Вл. Соловьёв, а затем Вяч. Иванов, всегда понималась в качестве Не-обходимого Взаимодей­ствия с Теургией первого порядка И никогда не рассматривалась в качестве совершения своевольного человеческого богодейства в обход Теургии божественной. Художество мыслилось как ответное Теурги­ческое обожение тварного бытия «снизу», Как ответное действие со стороны человека на Теургическое обожение тварного бытия «свер­ху»: Принять, любовно объять, пробудить полусонный мир тварного бытия и убедить его в причастности всемирному и непреходящему смыслу бытия божественного.

Полемику, завязавшуюся в начале XX века вокруг понятия теур­гии, разумеется, нельзя назвать бессмысленной. По крайней мере, бла­годаря её инициаторам (представителям религиозной мысли), опро­стившееся понятие теургии вновь предстало перед современниками в своем исконном виде. И с этим уже не могли не считаться многочи­сленные подражатели символистов, безответственно использовавшие данное именование применительно к своему искусству. Но в то же вре­мя она не имела устойчивых оснований, поскольку и Вяч. Иванов, и Вл. Соловьёв, наравне с С. Булгаковым и Н. Бердяевым, безусловно со­знавали, что истоком любой деятельности человека и её непреходящей


336

Искусство и теургия


Основой является Теургия как действие живительной божественной благодати. Расхождение данных точек зрения явно ощутимо только из-за убеждения С. Булгакова в необходимости строгой терминологи­ческой дифференциации — теургический акт, молитвенное творчество («умное делание»), или духовное художество, софийное творчество (софиургия) и, скажем, светское искусство.

Иванова же, впрочем, как и Соловьёва, интересовала не сама тер­минология и её строго ортодоксальное, догматическое значение, сколь­ко — Что Собственно мыслится за утверждаемыми наименованиями. И потому Иванов в своих размышлениях о действительном назначении искусства, по-видимому, не счел уместным изобретать новые терми­ны (умножать сущности без необходимости) и остался верен прежним именам, устоявшимся в рамках самой близкой художеству деятельно­сти, — религии. Сущностное пересечение этих Жизнедеятельностей, Выражающееся, в частности, в общей терминологии, не означало для него положения подчинения одной светской, секуляризованной формы культуры другой, также светской и секуляризованной, каждая из ко­торых только подобна Истине и творит свою реальность и свой смысл. Скорее, наоборот: художество (реалистический символизм) и религия для него были хотя и разными, но равно достойными, равно необхо­димыми, не противоречащими друг другу и не принижающими друг друга формами жизнедеятельности, причастными одной Истине и вну­тренне обращенными к единой Реальности и единому Смыслу.