Головна Філологія Мовознавство ИЗ ИСТОРИИ ПЕРЕВОДОВ СТИХОТВОРЕНИЯ БАЙРОНА «СОЛНЦЕ БЕССОННЫХ»: СТИЛИСТИКО-КОМПАРАТИВНЫЙ АСПЕКТ
joomla
ИЗ ИСТОРИИ ПЕРЕВОДОВ СТИХОТВОРЕНИЯ БАЙРОНА «СОЛНЦЕ БЕССОННЫХ»: СТИЛИСТИКО-КОМПАРАТИВНЫЙ АСПЕКТ
Філологія - Мовознавство

В. И. Липина-Березкина

Днепропетровский национальный университет имени Олеся Гончара

Аналізується історія Перекладу Вірша Байрона в Стилістико-компаративному аспекті з урахуванням різнома­ніття творчих інтерпретацій, відмінностей перекладацьких принципів, історичної зміни методів Перекладу.

Анализируется история перевода стихотворения Байрона в стилистико-компаративном аспекте с учетом многообразия творческих интерпретаций, разности переводческих принципов, исторической смены методов перево­да.

The research is focused on the history of translation of Byron’s poem; the comparative analysis reveals the difference in interpretations, translation principles, historical tendencies in literary translation.

В статье переводоведение осмысливается в русле современных концепций как филологическая дисциплина, объектом которой является язык и текст как выразители духовной культуры. Цель Ста­тьи – на основе стилистико-компаративного анализа исследовать эквивалентность всей информации (референциальной и прагматической), заложенной в исходном тексте, и информации, переданной в тексте перевода. В статье изучается как стиль оригинала и переводов (т. е. система всех художест­венных выразительных средств, характер образности), так и стилистика как система языковых худо­жественно-выразительных средств. Анализ предпринят не только в плане сопоставления оригинала и перевода, но и в плане сопоставления его с другими переводами. Сопоставительный стилистический анализ оригинала и переводов, не сводимый к «инвентаризации приемов», дает возможность выявить не только достоинства и недостатки передачи оригинала разными по своим взглядам мастерами, но и выявить семантические, стилистические и функциональные характеристики сопоставляемых текстов в контексте национальных литератур.

Сегодня новая методология исследования лингвистически отмеченных межъязыковых явлений переводного и оригинального текстов находится в стадии разработки. На материале германских язы­ков такое исследование начато Элке Тейч в работе «Cross-Linguistic Variation in System and Text: A Methodology for the Investigation of Translations and Comparable Texts» [13]. Активно разрабатывается методология контрастивного анализа переводов и оригинальных текстов на лексико-грамматическом уровне. Такой подход к исследованию проблемы на уровне сопо-ставительной типологии германских языков был начат еще Джоном Хокинсом [11] и аналитически разработан в аспекте переводоведения Моникой Дохерти [10], Дугласом Бибером [8], Дороти Кенни [12]. На материале сопоставления за­падноевропейских и славянских языков в аспекте переводоведения таких фундаментальных исследо­ваний пока нет.

Разноуровневый компаративный аспект (не сводимый к узколингвистическому анализу) даст возможность приблизиться и к пониманию того, чем же является как факт литературы текст перевод­ной, который не может быть вписанным ни лингвистически, ни художественно в систему оригиналь­ной литературы, равно как и в систему литературы, на язык которой он переводится. Интерференция текста на исходном языке придает переводному тексту черты, которые выводят его из области лите­ратуры, на язык которой переводится текст (т. е. непереводной литературы), в тот пласт литературы, которая ни оригинальной, ни переводной считаться уже не может.

Обратимся к изучению не оцененных до сих пор критикой переводов самого известного фило-софско-лирического стихотворения цикла «Еврейских мелодий» (1815) Байрона «Солнце неспя­щих…», созданных И. Козловым, А. К. Толстым, А. Фетом, С. Я. Маршаком. Изучение принципов романтического перевода было начато А. Финкелем [7], считавшим историзм в подходе к изучению проблем перевода основным методологическим принципом.

Анализируя переводы русских романтиков И. Козлова, А. К. Толстого, мы попытаемся выяс­нить, являются ли переводы адекватными оригиналу, изучим и определим характер отступления от системы образно-языковых средств подлинника. Приведём стихотворение Байрона «Солнце неспя­щих»:

© Липина-Березкина В. И., 2009


Sun Of The Sleepless! Melancholy Star!

Whose tearful beam glows tremulously far,

That show’st the darkness thou canst not dispel,

How like art thou to joy remember’d well!

So gleams the past, the light of other days,

Which shines but warms not with its powerless rays;

A night-beam Sorrow watcheth to behold,

Distinct, but distant clear - but, oh how cold! [9, p.220] Написанная, как и весь цикл, по мотивам Библии, мелодия Байрона наполнена тонкими раздумь­ями и горькими переживаниями, раскрывающими сложную диалектику человеческого чувства. Поэто­му трудно согласиться с Н. Я. Дьяконовой [1, c. 107], что основная мелодия – меланхолия, которая ох­ватила и макрокосм, звёздное небо. Анализ обнаруживает рационалистический характер стихотворе­ния, в котором раскрывается процесс напряжённого осмысления целого комплекса чувств: разочарова­ние, тоска, скорбь, отчаяние. Созданные образы отражают не сиюминутное чувство – отчаяние, как в мелодии «Душа моя мрачна», а то, что душевно пережито и осмыслено разумом. Поэтическое аналити­ческое осмысление своей трагедии ощутимо в тонких поэтических ассоциациях, в медитативности са­мого стиля.

Рассмотрим переводы этого стихотворения, сделанные И. Козловым (1779–1840). Известны два варианта перевода, датированные 1823 и 1826 годами. Первый можно отнести к существовавшему тогда жанру перевода-подражания. Об этом свидетельствует само название: «К звезде. В бессонную ночь (Из Байрона)»:

Звезда, приветный свет тоски моей!

Уныло ты горишь во тьме ночей,

И трепетно в такой дали мерцаешь!

Ты мрак один лишь умножаешь –

Всё призраков ночь страшная полна!

С бывалою ты радостью сходна;

Так прежних дней и благ воспоминанье,

Как томное твоё, звезда, сиянье,

Обманчивою отрадою манит,

Волнует дух, а сердце не живит.

Так и звезда во тьме чуть пламенеет,

Горит вдали, блистает но не греет [2, c. 315]. Это вольное переложение мелодии Байрона обнаруживает своеобразное понимание переводче­ской свободы и задач перевода начала Х1Х века [3, c. 256].

Перевод 1826 года существенно отличается от первого и может рассматриваться как собствен­но перевод:

Бессонного солнца, в тумане луна!

Горишь ты далеко, грустна и бледна.

При тусклом мерцании мрак ночи страшней,

Как в памяти радость утраченных дней,

Минувшее блещет меж горестных туч,

Но сердца не греет томительный луч;

И радость былая, как ночью луна,

Видна – но далеко, ярка – но хладна [2, c. 197]. Прежде всего, выясним, какой образ И. Козлов считает главным во втором варианте перевода, что опускает и каков характер отступлений от оригинала; как понят смысл стихотворения, как пере­дана ритмико-мелодическая структура оригинала, характер лексики, содержание слов, их эмоцио­нально-экспрессивная окраска, особенности стиля, атмосфера стихотворения.

Первое, что обращает на себя внимание, – изменение И. Козловым эмоционального тона бай-роновского произведения. Томная печаль, тоска, ностальгия, а не «отстоявшаяся» боль человеческого страдания – основная эмоциональная доминанта перевода. Это ощутимо в ритмико-мелодической организации стихотворения русского поэта. Напряжённая интонация живой речи, переданная у Бай­рона дольником, сменилась равномерной напевностью русского амфибрахия. И. Козлов стремится сохранить в переводе другую видимую особенность оригинала – звуковой образ первого стиха. Но инструментовка у него богаче: это не только сквозная аллитерация звука [s] , но и созвучие частей слов «бессонное солнце» – важный компонент центрального образа, усиленного в переводе.

Переводчик трансформирует байроновскую «печальную звезду» в «луну». Тенденция ориги­нального творчества русского романтика, в поэзии которого часто появляется полный мистического звучания образ луны, по-видимому, обусловили эту замену. В переводе второй строки трагические и горькие коннотации слова Байрона заменены краткими прилагательными: спокойно, грустно, мелан-


Холично звучащие в русском языке. Эмоциональная напряжённость и сгущенность байроновских об­разов исчезла. Эпитет Tearful Создаёт в начале стихотворения атмосферу скорби. Глагол Glow В кон­тексте этой строки имеет коннотативное значение ‘тлеть’, ‘дрожать’, А четырёхсложный эпитет Tremulously, чётко выписанный на фоне односложных слов (Beam, Glow, Far), приобретает стиховое ударение, сопо-ставляющее главные слова первого и второго стихов (Tremulously, Melancholy), под­чёркнутые и звуковой близостью. Ощутима и близость на уровне выбора части речи: Tremulously Тоже является не обстоятельством образа действия к глаголу Glow, а определением к слову Far. В этом об­разе «дрожащей вышины» – вся безнадёжность, отдалённость счастья и несчастье настоящего бытия. Звезда, свет звезды, к которой с горечью обращается поэт, – образ радости прошлых лет – толь­ко усиливает тьму – ненастье настоящего: «That ShowSt The Darkness Thou Canst Not Dispel». Русский поэт увидел самый нерв байроновского стихотворения, точно передал мысль, хотя и трансформиро­вал некоторые образы. В этом стихе не только отчаяние, но и острое осознание своей трагедии – бес­силие перед несчастьем. Архаическая форма глагола ShowSt Приобретает новые поэтические конно­тации: таким образом ты, звезда, показываешь, высвечиваешь, а не рассеиваешь мрак. В переводе И. Козлова этот глубинный смысл байроновского стиха снят готовой поэтической аналогией: «При тусклом мерцании мрак ночи страшней». Изменение эмоционального звучания можно заметить в пе­реводе четвёртого стиха: «How Like Art Thou To Joy Remembered Well». Эта напряжённость – в самой структуре риторического восклицания, в страстном Thou, в энергичной инверсии Like. У И. Козлова в констатации мысли аналогией (звезда – прошлое), вводимой словом Так, ощутим только итог долго­го и горького раздумья. Байроновская интонация, сиюминутная взволнованность и горечь эмоцио­нально-психологического открытия остались невоспризведенными, хотя некоторые тонкие образы сохранены в переводе – точно прочитана коннотация слова Gleams – ‘тусклое мерцание’.

Перед нами вырисовывается творческая концепция переводчика. Главное для И. Козлова – тос­ка, печаль, томление по счастью. Ведь не случайно строгие, сдержанные образы Байрона заменены сентименталистскими штампами. Там, где в оригинале лишь только глубокий и трагический под­текст, созданный словами Powerless Rays, Other Days, в переводе возникает поэтический штамп Мрак ночи И связанный с ним Страх – такого мотива вообще нет в стихотворении Байрона. И. Козлов по-своему интерпретирует смысл байроновской мелодии, выделяя лишь печаль, связанную с утратой счастья, а не мужественную скорбь. Так Other Days Становятся у И. Козлова Утраченными днями, а очень важный мотив беспомощности перед страданием, такой отчётливый в образе Powerless Rays, опять заменён штампом – Томительный луч; отсюда и Горестные лучи, которых нет в оригинале. К собственному сочинительству можно отнести и перевод седьмого стиха: И радость былая, как ночью луна. Поэтически сложный образ A Night-Beam Sorrow Watcheth To Behold (ночная скорбь сторожит меня) – символ вечного страдания человека – опущен при переводе.

Акценты стихотворения Байрона заметно сместились при переводе, остались невоспроизве-денными многие образы, байроновская интонация. Напряжённая взволнованность мелодии созна­тельно трансформируется в другую тональность. Так поэтическая индивидуальность русского ро­мантика нашла свое отражение в его переводческой манере. Однако сопоставительный анализ двух вариантов перевода мелодии Байрона – первого, выполненного в 1823 г., и второго – в 1826 г., убе­ждает, что И. Козлов осознает различие между вольным подражанием и собственно переводом. По­этому было бы ошибкой утверждать, что граница между ними стирается, что все переводы – лишь разновидность его личного творчества. В последнем варианте перевода мелодии Байрона единицей перевода является не собственная эмоция, как в первом, а слово, стих самого Байрона, трактуемый, правда, в субъективно-лирической манере. Переводческая деятельность русского романтика – яр­кая и малоизученная страница истории русского поэтического перевода.

В 20–30 годах ХIX в., по мнению А. Финкеля, в русской литературе уже были предпосылки для адекватного восприятия стихотворений Байрона [7]. В 1856 г. попытка ближе подойти к оригиналу была предпринята романтиком другого поколения – А. К. Толстым. Сопоставительный анализ обнару­живает сохранение перевод-чиком поэтической модели оригинала.

Неспящих солнце! Грустная звезда!

Как слёзно луч мерцает твой всегда!

Как темнота при нём ещё темней!

Как он похож на радость прежних дней!

Так светит прошлое нам в жизненной ночи,

Но уж не греют нас бессильные лучи;

Звезда минувшего так в горе мне видна;

Видна, но далека – светла, но холодна! [5, c. 569] Перевод первого стиха можно назвать, пользуясь современной терминологией, эквивалентным оригиналу. Сохранены байроновская интонация и некоторые черты ритмомелодики оригинала. Точно прочитаны I, IV, VI, VIII стихи мелодии. Но и в переводе А. К. Толстого есть существенные отклоне-


Ния, не отражающие характера байроновской суровой и сдержанной образности. Во втором стихе эпитет Tearful Прочитан Толстым так: Как слёзно луч мерцает твой всегда. Различие в семантике и эмоциональной наполненности образов: Луч, полный слёз, и Луч, слёзно мерцающий, переводчиком не замечено.

Структура мелодии Байрона рационалистична. Стихи (II, III, IV, V, VI) логически последова­тельно связаны между собой. Перед нами самый процесс выражение мысли, чувства, зафиксирован­ный формально – союзными словами: Whose, That. How, So Which. В этой синтаксической структуре важен характер взаимосвязи образов. Так, III стих оригинала связан с I стихом: об этом свидетельст­вует и грамматическая форма – второе лицо, единственное число глагола ShowSt И наречие That. В третьем стихе – звезда (а не луч!) высвечивает тьму, которую она сама не может рассеять. Мелодия стиха Байрона напряжена, не скользит, а как бы прерывается – архаические формы (ShowSt, Thou, Canst Not ) нагромождение согласных (Canst Not); каждое слово звучит акцентировано, как удар. В пе­реводе А. К. Толстого очевидны упрощения, снятие напряженности, хотя смысл байроновского об­раза: не безнадежность и горечь упрека, а мысль, что воспоминание о счастье не спасает, а еще «больнее» высвечивает тьму – не-счастье настоящего передано адекватно. Байроновские Powerless Rays Не переосмысливаются, как у И. Козлова, а сохраняются как увиденная переводчиком важная художественная деталь оригинала. Такое отношение к подлиннику свидетельствует о зарождении новых переводческих принципов. А. К. Толстой сохраняет семантическое ядро VII стиха. Новый об­раз введен Байроном семантически сложно: A Nigh-Beam Sorrow Watcheth To Behold (Ночная скорбь сторожит меня). Переводчик увидел главное – образ Скорби, Горя – пропущенный во всех анализи­руемых переводах «Мелодии» Байрона, хотя и передает его иначе. Четкость и графичность сочетания слов в оригинале превращаются в лирически туманную метафору: Звезда минувшего так в горе мне видна.

Перевод Толстого можно назвать лирическим. Это ощутимо и в характере образной трансфор­мации, и в самой эмоциональной лирической мелодии перевода. Байроновская медитативная интона­ция, проступающая в особенности лексики, синтаксических структурах, логически выстроенных со­юзных словах, в переводе Толстого едва уловима в эмоциональной взволнованности лирического ге­роя. Отметим, что II, III, IV стихи построены в переводе на трёхкратном повторе риторических вос­клицаний.

Несмотря на разность творческих индивидуальностей И. Козлова и А. К. Толстого, мы можем говорить о некоторых общих для них романтических принципах перевода: это то новое, что пришло на смену объективному внеличному, исключительно жанровому восприятию иноязычной литерату­ры, господствовавшему в переводе XVIII века.

В истории перевода мелодии Байрона на русский язык особое место занимает перевод А. Фета – известного теоретика и практика переводческого буквализма последней трети XIX века. Анализ перевода обнаруживает, насколько непоследователен был Фет-практик перевода.

О, cолнце глаз бессонных – звёздный луч,

Как слёзно ты дрожишь меж дальних туч!

Сопутник мглы, блестящий страж ночной,

Как по былом тоска схожа с тобой!

Так светит нам блаженство давних лет:

Горит, а всё не греет этот свет,

Подруга дум воздушная видна,

Но далека, – ясна, но холодна [6, с. 185]. Очевидно, что перевод Фета нельзя назвать буквальным. Это по характеру вольное переложе­ние оригинала, выполненное на уровне контекста. К сожалению, не только изменены слова, но не пе­редан смысл мелодии, скрытый в поэтическом подтексте байроновского стиха. Суровый и напряжён­ный стиль Байрона заменён поэтизмами: Спутник тьмы, страж ночной, блаженство давних лет. Смысл мелодии упрощен, сведён к тоске, слезам, ностальгии. Сдержанность байроновской интона­ции трансформируется в возвышенное, почти одическое восклицание: О, солнце, глаз бессонных!, хо­тя возникшая в процессе образной трансформации метонимия – «глаз бессонных» по-новому раскры­вает образ первого стиха.

В советское время это произведение было переведено крупнейшим мастером – С. Я. Маршаком, в переводческом творчестве которого ярко отразились огромные завоевания школы художественного перевода. Сторонник вольного перевода воссоздал стихотворение Байрона эквили­неарно, строка за строкой, стремясь передать особую эстетику байроновского слова.

Солнце бессонных

Бессонных солнце – скорбная звезда, Твой влажный луч доходит к нам сюда, При нем темнее кажется вам ночь.


Ты память счастья, что умчалась прочь.

Еще дрожит былого смутный свет,

Еще мерцает, но тепла в нем нет.

Полночный луч, ты в небе одинок,

Чист, но безжизнен, ясен, но далек! [4, c. 445] Маршак увидел не верхний смысл центрального образа мелодии – «Melancholy Star», а прочи­тал его в контексте идейно-художественного единства произведения. Отсюда иное, по сравнению с предшествующими переводами, звучание произведения Байрона: не меланхолическая тоска, а пере­дача глубокого человеческого чувства в основе переводческой концепции. Однако Маршак меняет существенные аспекты оригинала. Очевидная обнаженность чувства лирического героя Байрона, хотя и не отмеченная местоимением «Я», но ощутимая в каждом слове стихотворения, в переводе Марша­ка исчезла – Мы, Нам Заменили этот личностный центр мелодии Байрона. Смысловое развитие полу­чил эпитет Tearful. Переводчик тонко почувствовал эмоционально-экспрессивную коннотацию анг­лийского слова. Отход от буквального значения (слезный – влажный) только приблизил Маршака к внутреннему смыслу байроновского образа. Контекстуальное значение слов Влажный луч Связано логически, семантически, тематически с контекстуальным значением слова подлинника. К перево­дческим удачам можно отнести и перевод метафоры Gleams. «Дрожит», по-видимому, единственно точное соответствие.

Маршак переводит мелодию Байрона в общем эмоционально-понятийном плане. Интонация раздумья, четкое композиционное строения стихотворения – лирический параллелизм (четыре стиха о звезде, четыре о прошлом) сняты лаконичными, необратимыми лирическими формулами: Ты – па­мять счастья, что умчалось прочь, былого смутный свет. Восклицание: How Like Art Thou To Joy…, где в сравнении LikeJoy..., основанном на сходстве разного, далекого, рождается образ звезды – прошлого – скорби, как итог горького и мучительного осмысления жизни, в переводе Маршака за­метно трансформируется в эмоционально-нейтральное утверждение: Ты – память счастья…. Мысль Байрона передана лирическим концентратом, исчезло главное чувство, которое родило эту мысль.

Анализ пяти переводов стихотворения Байрона, выполненных в разные историко-литературные периоды, обнаруживает изменение переводческих принципов и формирование концепции художест­венного перевода как Литературы вос-создания, которая не сводится ни к теории лингвистических трансформаций, ни к теории буквального или вольного перевода, господствующих и поныне в научных представлениях теоретиков перевода. Это дает солидные основания и для пересмотра существующего деления на литературу оригинальную/литературу переводную и включения Литературы вос-создания В систему устоявшейся дифференциации.

Библиографические ссылки

1. Дьяконова Н. Я. Лирическая поэзия Байрона / Н. Я. Дьяконова. – М. : Наука, 1976. – 176 с.

2. Козлов И. И. Стихотворения / И. Козлов. – СПб., 1892. – 344 с.

3. Левин Ю. Д. О русском поэтическом переводе в эпоху романтизма / Ю. Д. Левин // Ранние романтические веяния. – Л. : Наука, 1972. – С. 222–284.

4. Маршак С. Я. Собрание сочинений в 4-х т. / С. Я. Маршак. – М. : ГИХЛ, 1959. – Т. 3. – 815 с.

5. Толстой А. К. Собрание сочинений в 4-х т. / А. К. Толстой. – М. : Правда, 1968. – Т. 1. – 592 с.

6. Фет А. Полное собрание стихотворений / А. Фет. – СПб. : Т-во А. Ф. Маркс, 1912. – Т. 2.

7. Финкель А. Лермонтов и другие переводчики «Еврейской мелодии» Байрона / А. Финкель // Мастерство перевода 1969. – М. : Сов. писатель, 1970. – С. 169–201.

8. Biber Douglas. Dimensions of Register Variation: A Cross-Linguistic Comparison / Douglas Biber. – Cambridge : Cambridge University Press, 1995. – 448 p.

9. Byron G. G. The Complete Poetical Works of Lord Byron / G. G. Byron. – L. : Houghton Mifflin, 1905. – 1055 p.

10. Doherty Monika. Clefts in translation between English and German / Monica Doherty // Target. – 1999. – Vol. 11. – № 2. – P. 289–315.

11. Hawkins John. A Comparative Typology of English and German / John Hawkins. – L. : Croom Helm, 1986. – 244 p.

12. Kenny Dorothy. Lexis and Creativity in Translation : A Corpus-based Study / Dorothy Kenny. – Manchester: St. Jerome Publishing, 2001. – 260 p.

13. Teich Elke. Cross-Linguistic Variation in System and Text: A Methodology for the Investigation of Translations and Comparable Texts / Elke Teich. – Berlin; New York : Mouton de Gruyter, 2003. – 276 p.

Надійшла До Редколегії 25.05.09


УДК 811.161.2’44

Похожие статьи