Головна Філологія Мовознавство ИНТУИЦИЯ И КАТЕГОРИЗАЦИЯ КАК СОСТАВЛЯЮЩИЕ СЛОВООБРАЗОВАТЕЛЬНОЙ МЕТОДОЛОГИЧЕСКОЙ ПАРАДИГМЫ
joomla
ИНТУИЦИЯ И КАТЕГОРИЗАЦИЯ КАК СОСТАВЛЯЮЩИЕ СЛОВООБРАЗОВАТЕЛЬНОЙ МЕТОДОЛОГИЧЕСКОЙ ПАРАДИГМЫ
Філологія - Мовознавство

А. В. Мамрак

Национальный горный университет (г. Днепропетровск)

Визначено місце інтуїції та категоризації в пізнавальній словотвірній діяльності люди­ни, їхні зв’язки з такими поняттями, як інтроспекція, свідомість, мислення.

Ключові слова: словотвірна методологічна парадигма, мова, перцепція, апперцепція, ін­туїція, інтроспекція, свідомість, мислення

Определено место интуиции и категоризации в познавательной словообразовательной деятельности человека, их связи с такими понятиями, как интроспекция, сознание, мышле­ние.

Ключевые слова: словообразовательная методологическая парадигма, язык, перцепция, апперцепция, интуиция, интроспекция, сознание, мышление.

In the article the location of intuition and categorization is determined in cognitive activity of a person, their copulas with such concepts, as introspection, consciousness, thought.

Keywords: word-formation methodological paradigm, language, perception, apperception, intuition, introspection, consciousness, thought.

Когнитивное словообразование, будучи одним из разделов когнитивной лингвистики, изучает вопросы, связанные с состоянием знания, пониманием, ин­терпретацией словообразовательных явлений. В когнитивной лингвистике функ­ционирование словообразования рассматривается как один из аспектов отображе­ния когнитивной деятельности, а когнитивные структуры сознания исследуются в рамках словообразовательного пространства [15, c. 170-173].

Успешность познавательной способности человека зависит от глубины мыслительной деятельности, от адекватности восприятия мира в сознании через посредство языка - факторов, определяющих степень объективности познания, сужающих пределы субъективной ограниченности познавательной деятельности индивида - интроспекции: интеллектуальная деятельность может осуществляться только на основе логических законов. Интроспективное познание не может не учитывать, чтó является десигнатом, влияющим на него при сохранении языково­го тождества.

Процесс восприятия - перцепции - сопряжен с процессом понимания в единстве познавательного акта, поэтому функционирование языка не ограничива­ется актом перцепции и интроспекции (см.: В. Дорошевский, А. Вежбицка и др.).

Значение термина «восприятие» (перцепция) обнаруживает делимитатив-ные точки на стыке с термином «понятие», ср.: Восприятие - «2. Отражение в че­ловеческом сознании действующих в данное время на органы чувств предметов и явлений материального мира, включающих в себя понимание (!) и осмысление (!) их на основе предшествующего опыта» [12, с. 216]; Понятие - «1. Логически рас­члененная мысль, отображающая общие и существенные признаки предметов и явлений действительности. …2. Представление о чем-либо, осведомленность в чем-либо…» [11, с. 397]. В то же время оба термина объединяются осознанным отношением к предметам и явлениям объективной действительности, т. е. к миру,

© Мамрак А. В., 2011


Внешнему относительно субъекта, который постигается путем понимания, осмыс­ления. Такое соотношение восприятия и понятия отмечал уже Декарт, который определял перцепцию как «operatio intellectus», подчеркивая, что «чувствовать, воображать и понимать – это только различные способы перцепции». Это выска­зывание Декарта сопоставимо известному афоризму Этихарма: «Разум видит, и разум слышит» (Цит. по: [5, с. 81]).

Понимание элементов действительности заключается в установлении их отношений к другим элементам действительности с помощью языка, обладающе­го специфической функцией расчленения окружающего мира и объединения его объектов в категории. «Слово и понятие, вообще категории языка и категории мышления, формы мысли и содержание мысли, априорное и опытное знание, ин­туиция и опыт, «наблюдение» и «концепт», вообще психическое и логическое – все эти дихотомии, выдвинутые с разных точек зрения и в разные эпохи, пересе­каются в проблеме категорий, составляя ее сложное современное содержание», – утверждает Ю. С. Степанов [14, с. 36].

Характер постановки проблемы находится в соответствии с пониманием ка­тегории как наивысшего уровня обобщения, которое осуществляется в трех ас­пектах – восприятия (перцепции), мышления и языка. Такое понимание категории не противоречит ее традиционной интерпретации, согласно которой сущность категории заключается в отражении и обобщении предметов и явлений объектив­ной действительности. На разных этапах развития лингвистики приоритетность отдается одному из аспектов исследования, ср.: язык и мышление (структура­лизм), язык и сознание (когнитивная лингвистика), язык и перцепция, язык и ап­перцепция, язык и интродукция, язык и интуиция (психолингвистика) и т. п.

В последнее время интерес к проблемам перцепции, интроспекции (психо­логии) языка приобретает характер максимы, правила, нормы лингвистического поведения, когда логические принципы исследования языка считаются заслужи­вающими всяческого порицания на том основании, что они в силу абстракции слишком далеки от естественного состояния языка (см. В. А. Звегинцев, Г. Г. Почепцов и др.).

Между тем амплитуда семантического содержания имени зависит от опыта говорящих (!) людей, основанного на осознанном наблюдении – апперцепции. Апперцепция отражает зависимость восприятия от прошлого опыта, от запаса знаний и общего содержания духовной жизни человека. В отличие от «бессозна­тельных» перцепций (восприятий), апперцепция представляет осознанное вос­приятие [13, с. 50] (ср. действие апперцепции, обеспечивающее избирательный характер, обусловленный ассоциативными связями (ср.: Золотая цепочка И Золо­тая осень, где семантика прилагательного Золотая Ассоциируется с признаком «цвет»).

Знания, основанные на апперцепции, обогащенные прежними интеллекту­альными общечеловеческими достижениями, не следует отождествлять с интро­спекцией – опытом, основанным на наблюдении внутреннего состояния сознания субъекта, которое имеет, следовательно, черты субъективизма. По определению, «интроспекция – изучение психических процессов (сознания, мышления) самим переживающим эти процессы» [13, с. 204].

Интроспективный анализ – метод, базирующийся на «самонаблюдении, изучении психических процессов на основании субъективного наблюдения собст­венного сознания, метод, требующий объективного контроля» [13, с. 204]. В ра­ботах А. Вежбицкой, вызвавших закономерный интерес широкой научной ауди­тории, интроспекция рассматривается как этап исследования, мало изученный, а потому требующий времени для обоснования места в современной научной пара-


Дигме. Однако цель метода – моделирование собственной лингвистической ин­туиции (!) представляется началом пути исследования, «исходным пунктом», а не завершающим этапом, «пунктом назначения», что подтверждается выдвинутыми аргументами в защиту интроспекции. Предвидя возможные возражения (почему лингвистическая интуиция отдельного лица должна представлять особый интерес или ценность? не лучше ли было бы изучать лингвистическую интуицию носите­ля языка вообще или «среднего» носителя языка?), А. Вежбицка пытается снять их следующими рассуждениями, воспринимаемыми далеко не однозначно, ср.: «Во-Первых, исследователь имеет непосредственный доступ только к собственной интуиции, и лишь на этой основе он может изучать интуицию других людей. Во-Вторых, я полагаю, что интуиции разных носителей языка практически совпада­ют. Таким образом, исследование и описание интуиции отдельного лица равно­сильно исследованию и описанию всех носителей языка» [3, с. 245].

Такое высказывание, на первый взгляд, не вызывает возражения. Однако возникают вопросы: у всех ли носителей данного языка одинаково развита интуи­ция? всем ли участникам определенной ситуации интуиция подсказывает выход из создавшегося положения? иначе говоря, все ли носители языка имеют нужную в данный момент интуицию?

В процессе речевой деятельности языковой материал может быть использо­ван как стандарт не только для восприятия, хранения и передачи информации, но и для отображения и структурирования объективной действительности.

Ассоциируясь прежде всего с динамикой языка, познавательный речевой акт связан в то же время с представлением о статике, выступающей в качестве равнодействующей всех частных слагаемых, уравновешивающих речевую дея­тельность в процессе познания окружающего мира. Элементами статическими являются системные принципы, «необходимые мысли в качестве опорных точек, как кораблю неподвижные створные знаки, соотношение которых указывает ему путь в порт» [5, c. 10]. Процесс познания в транспонировании на субъектно-Объектное взаимодействие образно представлен в высказывании Декарта: «Про­странством вселенная меня охватывает и поглощает как точку; мыслью я ее охва­тываю» [18, с. 32]. По мнению Витольда Дорошевского, «размышление над во­просом, «познаваема ли действительность?», необходимо начать с его уточнения. Следует его дифференцировать, конкретизировать, определять правильные про­порции и посмотреть на него в свете тех размышлений, которые могут возникнуть у любого человека, когда он пытается понять, что такое «я», в чем отличие его «я» от того, что им не является, т. е. как складываются отношения между «я» и «не-Я» [5, с. 12], между интроспекцией и сигнификацией.

Известная декартовская максима «cogito ergo sum» – «я мыслю, следова­тельно, я существую» заключает в своем содержании и указание на субъект, и на возможность отождествления предикатов «мыслить» и «существовать»: homo sapiens – homo loguens (человек мыслящий – человек разумный).

Декарт наделял человека такими качествами, как умение отображать, вы­членять, представлять, чувствовать, а также понимать (!) и утверждать.

О роли «языка как целого» в познавательной деятельности человека писал В. Гумбольдт: «Для того чтобы человек мог воспринять хотя бы одно слово не как чисто чувственный раздражитель, а как артикулированное звучание, обозначаю­щее некоторое понятие, он должен уже носить в себе язык во всей его полноте и цельности. В языке нет ничего единичного, каждый из его элементов проявляется только как часть некоторого целого» [17; цит. по: 5, с. 53–54].

Дж. Лич, не отрицая возможности использования знаний о языке, получен­ных путем интроспекции, приходит к выводу о том, что достоверность их опреде-


Ляется не зависимыми от говорящего факторами. Подвергая критике взгляд Н. Хомского на интуицию как на высший показатель объективности семантиче­ского описания, он писал: «Доверять субъективным данным так же опасно, как доверять бумажным деньгам: пока надежность этих денег не подвергается сомне­нию, у нас нет причины обращаться к иным видам валюты. Точно так же и лин­гвист, если потребуется, должен представить доказательства справедливости сде­ланных выводов; в противном случае нет никакой гарантии того, что факты, ко­торыми, по его заявлению, он располагает, действительно имеют место» [9, с. 131].

В то же время, хотя роль интуиции в современной лингвистической пара­дигме ослаблена, по-прежнему от интуиционистской теории остаются актуаль­ными две константы, которые приобретают характер апостериористических док­трин: 1) наличие не содержащихся в опыте элементов восприятия, образующих с результатами опыта единый образ (ср.: «Но хотя всякое наше познание и начина­ется с опыта, отсюда вовсе не следует, что оно целиком происходит из опыта» [7, с. 105]; 2) обусловленная свойствами ментальности возможность типизации этого образа.

Признание аксиоматических утверждений (ср. определение прямоугольни­ка, прямой линии и т. п.) – один из аргументов апостериористической теории, поддерживаемый идеей возможности мыслительной деятельности в отрыве от языка [1, с. 10–11]. Так, И. Кант, противопоставляя термин «форма содержания» и «материя содержания» (ср.: субстанция содержания / субстанция выражения, форма содержания / форма выражения Л. Ельмслева), писал: «Вполне возможно, что даже наше опытное знание складывается из того, что мы воспринимаем по­средством впечатлений, и из того, что наша собственная познавательная способ­ность (только побуждаемая чувственными впечатлениями) дает от себя самой, причем это добавление мы отличаем от основного чувственного материала лишь тогда, когда продолжительное упражнение обращает на него наше внимание и делает нас способными к обособлению его» [7, с. 105].

Не разделяя позиций интуиционистов, Х. Карри предпринимает попытку обобщить черты изначальной интуиции: «(1) это мыслительная деятельность че­ловеческого мозга; (2) она не зависит от языка; (3) интуиционистское построение не нужно связывать с каким-Либо языковым выражением, и хотя язык необходим для сообщения результатов, этот язык может дать только несовершенное воспро­изведение чистой мысли, которая одна лишь является точной; (4) она не может быть адекватно описана никакими заранее составленными правилами…; (5) она имеет априорный характер – в том смысле, что не зависит от опыта; (6) она имеет объективный характер и одинакова у всех мыслящих существ» [8, с. 30].

Таким образом, из когнитивной парадигмы не исключается возможность обращения к изначальной интуиции как базовой стадии процесса мышления: «Прямолинейное выведение всех свойств из внешнего объекта как раз и приводит зачастую к субъективизму и грубым заблуждениям» [6, с. 79] (ср. теории, отри­цающие единство языка и мышления).

Однако трудно предположить, что человеческое наблюдение не ассоцииру­ется с логическими правилами. Выступая против априоризма в языкознании, ко­гда наблюдение (способ первичного отражения или его результат) воспринимает­ся как условие, предшествующее опыту и стоящее вне его, А. Фулье в предисло­вии к книге А. Гюйо утверждал: «Свойства наших представлений в такой же мере нельзя признать априорными свойствами, априорными законами, априорными интуициями или априорными формами, в какой нельзя признать априорной ту форму, которую волна воды принимает в действительности» [4, с. 39]. Утвержде-


Ние, что факт осознания категории меняет ее сущность, Ж. Пиаже сопровождает следующими разъяснениями: для ассоцианизма категории являлись бы «результа­том повторных ассоциаций, ставших неразрывными» и, следовательно, приоб­ретшими характер автоматизма, фразеологичности. Ж. Пиаже считал совершенно неприемлемой точку зрения на такие «неосознанные структуры», как на сумми­рование прошлого опыта [10, с. 605].

Взгляд на категорию как на итог многократных повторений опыта отражает этап исторического формирования категорий. Не случайно Фулье предостерегает от опасности принимать наблюдение или постоянный результат наблюдений за условие, которое стоит над опытом [4, с. 8].

Понимание элементов действительности заключается в установлении их отношений к другим элементам действительности с помощью языка, обладающе­го специфической функцией расчленения окружающего мира (ср. методику де-скриптивистов, которые, отталкиваясь от звуковой стороны речи, акцентировали внимание на регулярных семантических признаках, определяемых тождеством смыслового восприятия информанта).

Кроме того, наряду со способностью делать выводы на основании наблюде­ний, человек может приходить к определенному умозаключению не основываясь на материале личного опыта. Так, в современном русском языке на производстве имен деятеля от глаголов с односложным корнем специализируются имена на =щик И =тель. Отглагольные имена на =щик Образуются через посредствующее звено - имена на =к(а) Или =ø. Наличие промежуточного имени определяет на­правление словопроизводственного процесса. Каждая ступень деривации - это деривационный шаг в направлении к образованию слова. Дериват Заемщик Имеет в качестве производящего глагол Занимать. Словообразовательная цепочка - За­нять - занимать - заем - заемщик. Потенциально возможное *заниматель Так и остается на уровне потенции, уступив деривату Заемщик. Наличие посредствую­щего звена Заем-ø Определило направление словообразовательной валентности исходного глагола. Таким образом, человеку свойственны более сложные формы получения и переработки информации, чем те, которые он приобретает путем на­блюдений и восприятий.

Не только восприятие предметов и явлений материального мира, но и осо­знание их отношений и связей позволяет перейти от непосредственного чувствен­ного опыта к отвлеченным понятиям, которые лежат в основе рационального, ка­тегориального мышления. Как справедливо утверждает Ю. С. Степанов, «слово и понятие, вообще категории языка и категории мышления, формы мысли и содер­жание мысли, априорное и опытное знание, интуиция и опыт, «наблюдение» и «концепт», вообще психическое и логическое - все эти противопоставления и ди­хотомии, выдвинутые с разных точек зрения и в разные эпохи, пересекаются в проблеме категорий, составляя ее сложное современное содержание» [14, с. 36].

Сущность категоризации окружающего мира предполагает зависимость процесса отображения от природы отображающей системы. По мнению Ф. Боаса, языки различаются «по группам идей», реализуемых с помощью фонетических единиц. Ограниченное количество фонетических групп, - по утверждению Ф. Боаса, - выражающих отдельные идеи, есть выражение того психологического факта, что множество различных индивидуальных опытов представляется нам в виде представителей одной и той же категории» [2, с. 114]. Предметом научного интереса, следовательно, является прежде всего система категорий отображения мира в языке. Посредствующим звеном перехода от наглядного опыта к отвле­ченному выступает сознание. Высшим уровнем абстракции являются отвлечен-


Ные категории (апостериорные) – классы, полученные из опыта индивида (ср. ак­сиомы), и сущностные, обобщенно-рациональные категории.

Л. В. Щерба отмечал: «Нельзя забывать прежде всего о том, что все языко­вые величины, с которыми мы оперируем в словаре и грамматике, будучи кон­цептами, в непосредственном опыте (ни в психологическом, ни в физиологиче­ском) нам вовсе не даны, а могут выводиться нами лишь из процессов говорения и понимания, которые я называю в такой их функции языковым материалом… Под этим аспектом я понимаю, следовательно, не деятельность отдельных инди­видов, а совокупность всего говоримого и понимаемого в определенной конкрет­ной обстановке в ту или другую эпоху жизни данной общественной группы» [16, с. 114–115].

Таким образом, очевидно, что процедура анализа производного слова должна исходить из непротиворечивого представления диффузии интроспекции и сигнификации.

Библиографические ссылки

1. Афанасьева-Еренфест Т. А. Геометрическая интуиция и физический опыт / Т. А. Афанасьева-Еренфест // Известия Крымского пед. ин-та им. М. В. Фрунзе. – Симферополь, 1928. – Т. 2, отд. 5. – С. 3–14.

2. Боас Ф. Введение к «Руководству по языкам американских индейцев» (Извлечения) / Ф. Боас // История языкознания ХIХ–ХХ веков в очерках и извлечениях. – Ч. 1. – М. : Гос. уч-пед. изд-во Мин-ва образования и науки РСФСР, 1960. – С. 114–125.

3. А. Вежбицка. Введение. Семантические примитивы / А. Вежбицка // Семиотика: [пер. с англ. В. З. Демьянкова]. – М. : Радуга, 1983. – С. 225–252.

4. Гюйо М. Происхождение идеи времени / М. Гюйо; [предисловие А. Фулье]; [пер. с франц.]. – М., 1899. – С. 5–28.

5. Дорошевский Витольд. Элементы лексикологи и семантики / Витольд Дорошевский. – М. : Прогресс, 1973. – 285 с.

6. Дубровский Д. И. Психические явления и мозг / Д. И. Дубровский. – М., 1971. – 386 с.

7. Кант И. Критика чистого разума / И. Кант : соч. в 6-Ти т. – М., 1964. – Т. 3. – 544 с.

8. Карри Х. Основания математической логики : [пер. с англ.] / Х. Карри. – М., 1969. – 568 с.

9. Лич Дж. Н. К теории и практике семантического эксперимента : [пер. з англ. И. М. Кобозевой] / Дж. Н. Лич. – М. : Прогресс, 1983. – С. 131. – (Новое в лингвисти­ке; вып. ХIV. – С. 108–132).

10. Пиаже Ж. Логика и психология / Ж. Пиаже // Избранные психологические труды; [пер. с франц.]. – М., 1969. – 605 с.

11. Словарь русского языка : в 4-х т. / АН СССР, Ин-Т русского языка; [под. ред. А. П. Евгеньевой]. – 2-Е изд. – М. : Русский язык, 1981. – Т. 4. – 789 с.

12. Словарь русского языка : В 4-х т. / АН СССР, Ин-т русского языка; [под. ред. А. П. Евгеньевой]. – 2-Е изд. – М. : Русский язык, 1981. – Т. 1. –696 с.

13. Словарь иностранных слов. – 7-Е изд. / [научн. ред. Г. С. Спиркин, И. А. Акчурин, Р. С. Карпинская]. – М. : Русский язык, 1979. – 621 с.

14. Степанов Ю. С. Имена. Предикаты. Предложения / Ю. С. Степанов. – М. : Наука, 1981. – 360 с.

15. Штерн І. Б. Вибрані топіки та лексикон сучасної лінгвістики. Енциклопедичний слов­ник для фахівців з теоретичних гуманітарних дисциплін та гуманітарної інформатики / І. Б. Штерн. – К. : Артек, 1998. – 336 с.

16. Щерба Л. В. О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании / Л. В. Щерба. – Известия АН СРСР. Отделение общественных наук. – М., 1931. – 125 с.

17. Humboldt W. Uber die Verschiedenheit des meschlichen Sprachbaues und ihrem Einflus auf die geistige Entwicklung des Menschengeschlechts. W. Von Humboldt’s Gesammelte Werke, 6. Band. – Berlin, 1848. (Цит. по: [5, с. 53–54]).

18. Decartes. Descours de la metode. – Paris, 1960. (Цит. по: [5, с. 285]).

Надійшла До Редколегії 14.01.11


УДК [811.161.1 + 811.161.2]’27