Головна Філологія Мовознавство ДИСКУРСИВНЫЕ СТРАТЕГИИ МИФЕМЫ
joomla
ДИСКУРСИВНЫЕ СТРАТЕГИИ МИФЕМЫ
Філологія - Мовознавство

Л. В. Валеева

Таврический национальный университет имени В. И. Вернадского (г. Симферополь)

Розглянуто взаємозв’язок активності міфем, мовних одиниць міфа і прагмалінгвістич-ної орієнтації дискурсу. Описано засоби і способи мовної репрезентації міфа в магічному, полі­тичному та мас-медіадискурсі.

Ключові слова: міф, міфема, дискурс, прагмалінгвістика

Рассмотрена взаимосвязь активности мифем, языковых единиц мифа и прагмалингви-Стической ориентации дискурса. Описаны средства и способы языковой репрезентации мифа в магическом, политическом и масс-медиадискурсе.

Ключевые слова: миф, мифема, дискурс, прагмалингвистика

The article examines the relationship of mytheme activity, linguistic units of a myth, and pragmalinguistic orientation of discourse. It describes the tools and methods of language representa­tion of myth in magic, political and massmedia discourse.

Keywords: myth, mytheme, discourse, pragmalinguistics.

Постановка проблемы. В современной науке формируется группа статус­ных лингвистических единиц, чей универсальный характер является не недостат­ком, а «бонусом» дальнейшего научного развития. В эту группу входят дискурс и миф как выражение социокультурного опыта и социокультурной практики.

Разработка теории дискурса связана с пониманием процессно-интерпретационной модели языка. Подобный подход Т. А. ван Дейк назвал стра­тегическим [3]. В лингвистической литературе наблюдается терминологическая семантизация понятия Дискурс. Дискурс от значения «логически последователь­ное изложение» расширяется до значения интертекстуальности. Е. С. Кубрякова утверждает, что когнитивно-дискурсивная парадигма позволяет дать объекту мак­симально полное и всестороннее описание, описание интегральное, в котором учитываются как когнитивные, так и коммуникативные особенности его бытия в системе языка [7]. В настоящее время дискурс позволяет посредством интерпре­тации реконструировать реальное, желаемое, виртуальное положение дел. В. З. Демьянков отмечает, что при помещении содержания очередной порции дискурса в рамки уже полученной или предварительной интерпретации устраня­ется, при необходимости, референтная неоднозначность, определяется коммуни­кативная цель каждого верифицированного элемента и шаг за шагом выясняется драматургия всего дискурса [4].

Коммуникативная обусловленность когнитивных способностей дискурса объединяет его с мифом, который в последние десятилетия реанимировал свои уникальные свойства и вследствие чрезвычайной активности и многофункцио­нальности завоевал информационное пространство. Осознание миссионерского значения мифа в век множественности, стремительности и фрагментарности ин­формации происходит, во-первых, из-за его способности инсценировать социаль­ную практику и преобразовывать знания в «сгустки» смысла; во-вторых, из-за его умения адаптировать и интерпретировать имплицитные и суммарные знания со­ответственно экстралингвистическому фону и коммуникативной ситуации.

© Валеева Л. В., 2011


Актуальность Работы обусловлена необходимостью комплексного описа­ния способов вербализации мифа и их зависимости от функциональной и типоло­гической характеристики дискурса. Цель Данного исследования – выявление свя­зи между активностью семантической единицы вербализованного мифа и комму­никативно-прагматической направленностью дискурса.

Коммуникативно-прагматическое направление развивается на основе мето­дологии деятельностного подхода, который включает социально психологиче­ские, социокультурные, межличностные и конситуативные условия. Ф. С. Бацевич, рассматривая соотношение языковой прагматики и коммуникации, поддерживает идею лидерства каждого из направлений в условиях разных про­блемных ситуаций. По мнению ученого, доказательством важности каждого на­правления является соотношение функций языка на разных этапах развития лин­гвистической мысли. В синхронии важнейшей функцией является символическая, так как именно языковые символы выполняют коммуникативную и когнитивную функцию, а в диахронном (генетическом) аспекте коммуникативная функция предшествует не только когнитивной, но и собственно символической [1, с. 55].

Языковые символы, как основа коммуникации, формируют когнитивно прагматический контекст, состоящий из набора пропозиций. «Знания, верования, представления, намерения в их отношениии к коммуникантам, дискурсу, реаль­ному и возможным мирам, к культурной ситуации, статусно-ролевым отношени­ям участников, способу коммуникации, стилю дискурса, предмету и регистру об­щения, уровню формальности интеракции, физическим и психологическим со­стояниям – всем аспектам контекстуальности, можно представить в виде набора пропозиций, которые, помимо актуализации в высказываниях, фигурируют в ка­честве разных компонентов «скрытого» коммуникативного содержания» [8, с. 150]. Контекст – динамичная, активная структура, которая обладает творческим потенциалом, так как участники коммуникативного события в соответствии с ус­ловиями контекста интерпретируют необходимые сведения/пропозиции из обще­го фонда знаний. М. Л. Макаров показывает взаимообусловленность дискурса и контекста: постоянная динамика старого и нового знания приводит к трансфор­мации релевантной, актуализированной в речи пропозиции в элемент непосредст­венного контекста, или оперативной памяти, с последующим возможным закреп­лением в качестве составной части обобщенного образа данного типа ситуации, а впоследствии – как значимого символа культурного контекста [8].

Таким образом, коммуникативно-прагматическая мотивированность дис­курса не вызывает сомнений. Мы понимаем дискурс как тип коммуникативной деятельности, эксплицированный с помощью особым образом упорядоченных и систематизированных языковых символов, организованный на основе обществен­ной практики, тактик и стратегий участников коммуникативного события, пред­ставляющий социально, идеологически и исторически обусловленную менталь-ность. Дискурс – это структура, не приемлющая порядок ради порядка, это особое использование языка, представляющего конкретную общественную практику.

В современном учении о дискурсе (Н. Д. Арутюнова, А. А. Залевская, Е. С. Кубрякова, В. И. Карасик, М. Л. Макаров, Е. А. Селиванова и многие др.) различаются группы факторов, влияющих на типологизацию дискурсивных прак­тик. В качестве одного из системообразующих факторов дискурсивного про­странства называют прагмалингвистическое и социолингвистическое основание. По мнению В. И. Карасика, социолингвистический подход учитывает существо­вание и активность социальных институтов: церкви, армии, школы и под. и пред­ставляет типы дискурса статусно-ориентированного общения. К социолингвисти­ческой группе дискурсов относятся политический, военный, спортивный, религи-


Озный, юридический, педагогический, медицинский, научный и другие типы ин­ституциональных дискурсов, имеющих ключевой концепт для соответствующего института, как, например, Власть Для политического дискурса [6]. Прагмалингви-стика, или лингвистическая прагматика, изучает отношение между лингвистиче­ским знаком и тем, кто его использует [10]. Группа прагмалингвистических дис­курсов (игровой, магический, юмористический и подобные дискурсы) представ­ляет модели и стратегии интерактивно-когнитивного поведения, так как они на­правлены на освещение признаков способа и канала общения. Дискурсы подобно­го типа определяются воздействующими задачами адресата [6]. Это дискурсы синхронного типа (по классификации Ф. С. Бацевича). Следовательно, языковые символы являются основными средствами выражения прагматических намерений участников коммуникации.

Конвенциональная природа современного информационного пространства требует новых способов взаимопонимания и контакта. Миф с соответствующими формами вербального представления, с одной стороны, обладает максимальной способностью к интерпретации, с другой стороны, ориентирован на архетипы, в основе которых трансцендентные понятия Радость, счастье, страх И т. д., в-третьих, представляет эгоцентрические интересы субъекта коммуникативного действия (близкое/далекое, свое/чужое, надежное/опасное и под.). Миф соответ­ствует ожиданиям и одновременно формирует их. Р. Барт, Ж. Бодрийяр, М. Кастельс, К. Леви-Стросс и др. отмечают распространение мифологических моделей как архаического типа, созданных профанным мировосприятием, так и идеологизированных, искусственных, сконструированных в соответствии с поли­тическими целями отдельных интеллектуальных или властных структур. Общим для всех видов мифологизированного сознания является вербальная репрезента­ция мифознака и несоответствие действительности, фантомность денотата. Ана­лиз понятийного корпуса репрезентации мифа в языке и в других областях гума­нитарного знания показал релевантность термина мифемы в качестве языковой единицы мифа [2]. Другим термином – мифологема – будем называть смысловое ядро, содержательный образ мифа. Признак несоответствия действительности рассматриваем с позиции реалистически аксиоматического сознания. Миф всегда востребован дискурсом, так как строится на стратегии направленной интерпрета­ции мифа как реальности, скрывающейся за «внешней» реальностью.

Магический дискурс, как прагмалингвистический тип дискурсивного про­странства, строится на своеобразии признаков способа и канала общения. Важ­нейшими элементами дискурса этого типа являются участники общения (маг и клиент) и знаки (вербальные и невербальные), демонстрирующие ценность сверхъестественного как силы. Магический дискурс формируется посредством первичных чувственно-рациональных и иррациональных знаков. К таким формам относятся мифемы, связанные с перцептивным и интуитивным познанием мира и тиражирующие древнейшие общечеловеческие и национальные мифологические представления и образы. Мифемы архаического (культурного) мифа представле­ны именами вымышленных объектов любой сферы ономастического пространст­ва в мифах и сказках (мифонимами), собственными именами божеств любого пантеона (теонимами) [11]. Напр., мифонимы: Замкну за тридевять замков, выну из тридевять замков тридевять ключей, кину те ключи в чистое Море-океан, и выйдет из того моря Щука златоперая, чешуя медная, и проглотит тридевять моих ключей и сойдет в глубину морскую. И никому той щуки не поймать, и три­девять ключей не сыскать, и замков не отпирать, и меня не испортить [12, с. 153]. В магическом дискурсе в жанрах предсказаний, гороскопов, гаданий и т. п. (жанровая система магического дискурса дается по работам Е. Н. Бабаевой,


Н. Б. Мечковской) используются мифемы – слова-обереги, утверждающие поло­жительные ценности, моделирующие позитивные оценки и настроения, програм­мирующие здоровье и успех: Удача, счастье, мечта, интуиция, цель, желание И под., или мифемы, называющие природные силы и явления: Звезды, небо, утро И т. п. Напр.: Счастье Не за горами, нужно просто в него поверить (Семейный ле­карь, 2008); Будьте бдительны и осторожны в обещаниях: Звезды Предупрежда­ют о вероятной агрессии (Товарищ Крым, 2008).

Магический дискурс оперирует языковыми знаками, прошедшими испыта­ние временем и вошедшими в культурную память человечества или отдельной нации. Таким образом, двойственная природа мифа в магическом дискурсе не ос­ложняет коммуникативный процесс, а воспроизводит имеющийся опыт (личный и социумный) и позволяет преобразовать надличностное в индивидуальное.

Политический дискурс традиционно относится к социолингвистическому типу. Однако способы и средства организации дискурса свидетельствуют о под­чинении символов, атрибутов и институтов политической власти стратегиям коммуникации. Одним из признаков редукции дискурса является активное мифо­творчество и, соответственно, диктатура мифем. В. З. Демьянков, М. Р. Желтухи-на, В. Г. Ибрагимов, М. Кастельс, Е. И. Шейгал, Н. И. Шестов, В. Е. Чернявская и мн. др. указывают на существование матрицы конструирования мифологического сознания. Особенность мифологического кодирования в политическом дискурсе, по мнению И. А. Мальковской, в сужении до «конкретной данности», когда дис­курс, «хотя и способен в своих целях опираться на хранимое подсознанием са­кральное, в практическом плане использует “текущий момент”» [9, с. 106]. В дис­курсивной практике борьбы за власть исчезают культурно значимые, ценностно ориентированные мифемы космологического и исторического ряда. Коммуника­тивные события превращаются в мозаичные сообщения манипулятивного типа, постулирующие идеологемы массовой культуры и властной «вертикали». Иссле­дователи приемов манипуляции сознанием характеризуют политический дискурс по способу и каналам сообщения. Е. И. Шейгал описывает референт мифологемы, который можно отнести к каналу сообщения, – субъект дискурса, носитель мифа (Кто знает? Кто верит? Кто рассказывает?); и субъект собственно мифа (о ком миф?), который можно считать способом сообщения. Исследователь относит к мифемам (по нашей терминологии) аффективы, среди которых различает полити­ческий термин и аксиологически обобщенное прецедентное имя, и фидеистиче­ские знаки, представляющие веру и противоположный полюс – неверие [13]. С. Г. Кара-Мурза признаками способа сообщения считает десакрализацию языка («превращение ценности в товар» [5, с. 81]); уклонение от контакта с историче­ским временем; неустанное повторение одних и тех же утверждений, приводящее к привыканию, чтобы «стали принимать не разумом, а на веру» [5, с. 56], и т. д.

Назойливая мифологизация в соответствии с интересами «стремящихся во власть», навязывание корпоративных интересов осуществляется в пространстве масс-медийной коммуникации. Напр.: Поддержание страха – главное средство Власти, и чем дальше в лес, тем больше подозрительности и карательных отря­дов, тем меньше усилий сохранить лицо и не выдать собственный страх, а от­того – карикатурнее имитация Демократии (ЗН, № 40, 2010); К сожалению, Де­мократия (права и свободы) такая хрупкая вещь… Это можно представить как некую физическую модель. Есть такое понятие в физике – потенциальная яма, когда объект по своим энергетическим характеристикам находится на дне по­тенциальной ямы, и потенциала его не хватает, чтобы вырваться оттуда. И только с помощью сторонних сил у него это получится. Демократия – то же самое. Наш физический объект балансирует на краю этой ямы. Как только он


Туда сваливается, как только население лишается прав, растет всесилие спец­служб, осведомительская сеть, подавление любых проявлений свободомыслия… Самостоятельно общество вырваться из этой ямы уже не может (ЗН, № 37, 2010) – политический термин Демократия Утратил связь с исходным значением «правление народа, воля народа, все для народа» и превратился в амбивалентное, не скоординированное с реальностью понятие; языковая единица представляет вторичную семиотическую номинацию, интерпретация которой соответствует мифологизированному «моменту истины». Таким образом, как и в магическом дискурсе, в политическом актуализированы мифемы-носители трансформирован­ного в фантом денотата, что свидетельствует о перерождении политического дис­курса из социолингвистического в прагмалингвистический при наличии специ­альных государственных институтов.

Особый интерес представляет масс-медиадискурс, в котором вся знаковая система языка непрерывно настраивается и перестраивается в зависимости от за­дач и условий коммуникативного действия. Фасетность инфосферы объясняет включенность всевозможных синтагматических и парадигматических вариантов мифемы в масс-медийные тексты. Мифема является вероятностным и активным атрибутом когнитивно прагматической структуры масс-медиадискурса, что тре­бует дальнейшего исследования.

Вывод. Активность мифемы является свидетельством прагмалингвистиче-ской ориентации дискурса. Характеристика мифемы позволяет определить стра­тегии развития дискурса: трансформация (расширение, наложение) традиционно обозначенных мифологических представлений свидетельствует о культурных конвенциях в рамках мультикультуры и о социокультурной направленности про­цессов мифологизации; соответствие аксиологической маркированности мифемы не общечеловеческим понятиям, а интенции и пресуппозиции говорящего (авто­ра) свидетельствует о процессах деформации (смещения) и о зависимости мифе-мы от политической (идеологической) конъюнктуры.

Библиографические ссылки

1. Бацевич Ф. С. Нариси з комунікативної лінгвістики / Ф. С. Бацевич. – Львів : Видав­ничий центр ЛНУ ім. Івана Франка, 2003. – 281 с.

2. Валеева Л. В. Семиотическая модель мифа в языке / Л. В. Валеева // Ученые записки Таврич. нац. ун-та им. В. И. Вернадского. – Том 24 (63). – № 1. Часть 1. – Симферо­поль, 2011. – С. 220–224. – Серия «Филология. Социальные коммуникации».

3. Дейк ван Т. А. Стратегии понимания связного текста / Т. А. ван Дейк, В. Кинч // Но­вое в зарубежной лингвистике. – Вып. ХХIII. Когнитивные аспекты языка. – М. : Про­гресс, 1988. – С. 153–211.

4. Демьянков В. З. Текст и дискурс как термины и как слова обыденного языка / В. З. Демьянков // Язык. Личность. Текст : сб. ст. к 70-летию Т. М. Николаевой : [Ин-т славяноведения РАН; отв. ред. В. Н. Топоров]. – М. : Языки славянских культур, 2005. – С. 34–55.

5. Кара-Мурза С. Г. Власть манипуляции / С. Г. Кара-Мурза. – М. : Академический проект, 2007. – 384 с. – (Социально-политические технологии).

6. Карасик В. И. Языковой круг: личность, концепты, дискурс / В. И. Карасик. – М. : Гнозис, 2004. – 390 с.

7. Кубрякова Е. С. Язык и знание: На пути получения знаний о языке: Части речи с когнитивной точки зрения. Роль языка в познании мира / Е. С. Кубрякова. – М. : Язы­ки славянской культуры, 2004. – 560 с. – (Язык. Семиотика. Культура).

8. Макаров М. Л. Основы теории дискурса / М. Л. Макаров. – М. : Гнозис, 2003. – 280 с.

9. Мальковская И. А. Знаки коммуникации. Дискурсивные матрицы / И. А. Мальковская. – М. : КомКнига, 2005. – 240 с.


10. Матвеева Г. Г. Функциональная и скрытая прагмалингвистика / Г. Г. Матвеева. – Ре­жим доступа : Http://rspu. edu. ru/pageloader. php? pagename=science/scientific_ directions/ pragmalinguistic_school/publications/matveeva_9

11. Подольская Н. В. Словарь русской ономастической терминологии / Н. В. Подольская. – М. : Наука, 1978. – 198 с.

12. Словарь славянской мифологии / [сост. Н. П. Рябошлык]. – М. : Центрполиграф, 2009. – 238 с.

13. Шейгал Е. И. Семиотика политического дискурса : дис. … д-ра филол. наук / Е. И. Шейгал. – Волгоград, 2000. – 430 с.

Надійшла До Редколегії 01.06.11


УДК 811.161.2’373.43