Головна Філологія Вісник Донецького інституту соціальної освіти БЕГБЕДЕР И САРТР: ФРАНцУзСКИй АВТОБИОГРАФИЧЕСКИй РОМАН – ПРОБЛЕМы жАНРОВОй ПОэТИКИ
joomla
БЕГБЕДЕР И САРТР: ФРАНцУзСКИй АВТОБИОГРАФИЧЕСКИй РОМАН – ПРОБЛЕМы жАНРОВОй ПОэТИКИ
Філологія - Вісник Донецького інституту соціальної освіти

Н. А. ЛИТВИНЕНКО,

Доктор филологических наук, профессор,

Зав. кафедрой зарубежной литературы

Московского государственного гуманитарного университета имени М. Шолохова

В статье исследуется генезис жанра автобиографического романа. На материале произведений Ж.-П. Сартра «Слова» и Ф. Бегбедера «Французский роман» выявляется специфика развития жанра автобиографического романа во французской литературе.

Ключевые слова: автобиографический роман, романный опыт, биографический материал, автор, герой, жанровая семантика.

О

Смысление генезиса и генеалогии жанра автобиографического романа – явле­ние относительно позднее, основывается на преодолении наукой позитивист­ского подхода, когда отсылка к тому или иному свидетельству, слову-факту вос­принималась и интерпретировалась как сам жизненный факт. В. А. Подорога обоснован­но предостерегал от процессов «историзации жизни»: «Любая история жизни как цело­го пребывает органичной самой себе и не позволяет внешнему служить ей законом» [1, с. 251]. Современная семиотика, лингвистика и литературоведение отделяют субъект ху­дожественного высказывания от самого высказывания, и в том случае, когда «я» повество­вателя претендует на идентичность с «я» героя, апеллирует к конкретно и «точно» уста­новленным жизненным явлениям и координатам. Словесный образ в читательском созна­нии живет как «открытый, незаконченный, невоплощенный. Он пульсирует, противясь ко­нечному опредмечиванию. Он сам существует как возможный, вернее как пучок возмож­ностей» [2], – писал Ю. М. Лотман. Автор автобиографического романа выбирает из пучка возможностей тот вектор, который выражает «телеологически» выстраиваемую модель.

Противоречивая амбивалентность процесса самореализации и самоидентификации субъекта-объекта отчетливо просматривалась уже в романтизме, в концепции романтиче­ской иронии иенцев, отчасти отрефлектировавших эту проблему. Шатобриан изображал Рене, как свое alter ego и в то же время наделял его вымышленной биографией; Байрон, позднее Лермонтов отвергали обвинения и подозрения в тождестве со своими героями. Присущее романтизму мощное личностное начало, сам феномен лирического героя, под­готовленный сентиментализмом, подталкивали читателя к идее «тождества», к сближе­нию автора и героя, что создавало специфический горизонт читательских ожиданий, и – что не менее важно – моделировало этот горизонт в сознании и творчестве писателей, по­рождало разнообразные личностные, биографические, социокультурные и литературные мифы.

©Н. А. Литвиненко, 2011

104

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 2 (2)

Эпистемологический «зазор», существующий всегда между «реальностью» и «сло­вом», порождал бесконечное разнообразие форм и способов использования и трансфор­мации в литературе и культуре личностного опыта художника – от Бальзака, вложившего свою трость с золотым набалдашиком в руки Шарля (в романе «Отец Горио». 1834–1835), до иронических «Жизни Анри Брюлара» (1835–1836, изд. 1890) «Записок эготиста» (1832, изд. 1892) Стендаля, от «Лелии» (1833) Жорж Санд, воплотившей в судьбе байронической героини свой опыт разочарований, до буржуазофоба Флобера, написавшего «Эмма Бова-ри – это я». Различие повествовательных стратегий использования и преломления био­графического и автобиографического материала определяет существование некоторых модификаций и модусов романных жанров, необходимость при их изучении примене­ния различных аспектов и типов исследовательской методологии – от Мерлана до Ж. Же-нетта и Лежена [3] – от «roman personnel» (личного романа), «roman autobiographique» к autofiction [4]*.

Исследователи подчеркивают промежуточность, двойственность этого жанра – он располагается между фикциональным и фактографическим, автобиографическим и рома­ническим, между пережитым и вымышленным, он заставляет читателя вопрошать и подо­зревать… заключить пакт доверия – об искренности [5].

В полемике с «классической нарратологией» Дж.-А. Олсен, автор «L’Esprit du roman» (2004) пишет: «История» не совпадает с действиями персонажей, она скорее результат ре­троспективного объяснения, иначе говоря, наррация об этих поступках. По своей ретро­спективной природе наррация может их описывать и объяснять с точки зрения отдаленных последствий, которых не могли ни предвидеть, ни представить действующие лица» [6].

Современное изучение жанрового своеобразия автобиографического романа ото­двигает проблему адекватности изображения биографического опыта едва ли не на вто­рой план. На первый – выходит анализ художественной – романной специфики его вопло­щения, изучение концептуальной парадигмы его выражения в романе, исследование при­сущих данному тексту особенностей ретроспективного конструирования жизненного опы­та. Литературовед по определению заключает с автором пакт – о неадекватности и неис­кренности.

Попытки осмыслить автобиографический роман в качестве по-новому понимаемой жанровой или метажанровой категории и структуры стали особенно продуктивными на основе дифференциации форм романного дискурса, осмысления и выстраивания интер­текстуальных связей романа с исторически сложившимися или складывающимися форма­ми романного опыта**.

В рамках небольшой статьи мы сосредоточим внимание на отдельных особенностях развития французского автобиографического романа XX – начала XXI вв., которые связа­ны с начальным этапом становлении героя – его детством, ставшим вслед за З. Фрейдом и К. Юнгом отправной точкой разнообразных, в том числе жанровых интерпретаций автоби­ографического материала.

В центре нашего внимания – романы очень непохожих авторов – Ж.-П. Сартра – одно­го из властителей дум прошедшего столетия, создателей французского экзистенциализма, чье имя долгие годы было символом протестного движения интеллигенции, лауреата Но­белевской премии, и Ф. Бегбедера – современного популярного писателя – лауреата пре­мии Ренодо – второй по авторитетности после Гонкуровской, имеющего репутацию «бле­стящего современного романиста», выразителя и творца не элитарной, а массовой литера­туры, романы которого для французских интеллектуалов и университетской критики про­сто «не существуют» [7]. Может показаться, что само сопоставление Сартра и Бегбедера

*Об изучении жанра во французском литературоведении cм.: Genon A. Les coulisses de l’autofiction // Электронный ресурс / A. Genon – Режим доступа: Http://www. fabula. org/revue/ Docu, ent3146.php.

**См. главу об автобиографическом романе в замечательной монографии: Шевякова Э. Н. Со­временная французская проза рубежа веков: модификация романной формы / Э. Н. Шевякова. – М., 2009. Интересный теоретический и историко-литературный материал об автобиографическом рома­не содержит докторская диссертация Е. М. Болдыревой Автобиографический метатекст И. А. Бунина в контексте русского и западноевропейского модернизма. Ярославль, 2007.

105

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 2 (2)

Некорректно – в силу различия масштабов авторских дарований, роли в истории литерату­ры и культуры, – однако подобное сравнение имеет и свои преимущества, резче высвечи­вает типологические черты каждого из романов, позволяет увидеть некие общие законо­мерности развития жанра.

Если Сартр озаглавил свою книгу «Les Mots» (1964) «Слова» – в русле ключевых ис­каний гуманитариев XX в., то Бегбедер – «Un roman franзais» – «Французский роман» (2009), уже выбором названия подчеркивая установку на универсальность своего жиз­ненного опыта как опыта, хоть и частного, но в то же время всеобщефранцузского. Назва­ние и в первом, и во втором случае не акцентирует автобиографическую доминанту, но тяготеет к обобщению – в первом случае, философскому, во втором – социокультурно-обще ственному.

Почти полвека разделяют эти романы, однако пропасть между ними столь велика, что, кажется, они принадлежат к разным культурам, но это феномен не только творчества названных романистов, но и времени, которое они выражают, перемен, которые с тех пор произошли.

Бегбедер, подобно автору «Слов», начинает свой роман как ретроспективно-автобиографический, семейный, тоже прочерчивает генеалогию и уклад своей семьи – сквозь историческое время, сравнивает свой возраст с возрастом своего прадеда – капита­на Тибо де Шантенье. Сообщая, что ему было 37 лет, когда 25 сентября 1915 г. ему предсто­яло погибнуть, между долиной речки Шампани и опушкой Аргоннского леса, напоминает о грязном месиве и непрестанных дождях, о которых писали, изображая первую мировую войну, и Ремарк, и Хемингуэй, и А. Барбюс, вплетая иронию в патриотический мотив геро­ически и бессмысленно погибшего предка, цитируя «Песню Жирондистов»: «Смерть за От­чизну! Разве есть удел прекрасней и достойней!?» [8, с. 10] … Бегбедер пишет: «Франция отдала ему приказ умереть за нее. Точнее говоря, Франция отдала ему приказ покончить с собой – и в этом есть странная перекличка с современностью» (10). Так долг и подвиг да­лекой первой мировой ассоциируются с самоубийством, ставится под сомнение сама идея подобного подвига. Для писателя важно – на протяжении всего романа устанавливать та­кие переклички. В стилистике современного самоощущения военно-патриотические моти­вы первой мировой превращаются в иронически оцениваемую жертвенность. Прадед упо­мянут как потомок крестоносцев, который был «обречен повторить подвиг Иисуса Христа – отдать свою жизнь ради других» (10). В разработке этой темы – иронически переосмысли­ваемый и разрушаемый пафос: «Я веду происхождение от доблестного рыцаря, распятого на колючей проволоке в Шампани» (11). Бегбедер не столь многозначен, не столь полифо-ничен – по богатству и разнообразию звучащих мотивов, как Сартр, но не менее ироничен, культурное пространство его детства гораздо уже, беднее, в то же время он более рома-ничен, отчетливее, доступнее прорисовывает свою мысль. Каждый из писателей намечает историческую канву, на которой будет вырисовываться картина времени и жизни героев.

Оба романа посвящены детству, но если экзистенциалист Сартр хорошо помнит его, иронически воскрешает, с подчеркнутой насмешкой показывает, как сквозь культивируе­мую ложь деформировалась и формировалась личность ребенка, то для Бегбедера пона­чалу детство – «белое пятно», оно вовсе не существует, начисто стерлось из памяти. Про­цесс развертывания сюжета состоит в том, чтобы заставить его возникнуть. С этим связана центральная, событийная и как будто бессобытийная тема – ребенка и детства, увиденных через десятилетия прожитой жизни 42-летним автором.

Исходная точка воспоминаний – парадокс: «Детства своего я не помню. Когда я в этом признаюсь, мне никто не верит» (16). Герой отделен от «всех» и всем противопоставлен, его отличие связано не с исключительным достоинством, а с исключительным недостат­ком. Широко используемый массовой литературой прием амнезии* приобретает жанро­вую семантику, повествователь всматривается в свое прошлое, с трудом воскрешает эпи­зоды – не в хронологической последовательности, а выборочно и как будто случайно, пе-*Прием амнезии широко использует современная массовая литература. См.: Чехонадская С. Амнезия / С. Чехонадская. – М., 2007; Тейлор С. Амнезия / С. Тейлор. – М., 2008; Пименов Р. Амне­зия / Р. Пименов. – М., 2008. Блестяще иронически, в другом контексте этот прием обыгрывает П. Зю-скинд в эссе «Литературная амнезия» (1986).

106

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 2 (2)

Ремежая их с переживаниями и картинами пребывания в тюрьме, взрослой жизни – «сей­час».

Проблема памяти в автобиографическом романе – это проблема личностной и обще­ственной идентификации, структурирующая роман: «Потерявшие память наносят окружа­ющим оскорбление... Как будто можно забывать нарочно! У меня не просто провалы в па­мяти: роясь в своей жизни, я ничего не нахожу – чемодан пуст» (17). Это не только экзи­стенциальный, но и культурный вакуум, невозможный для героя «Слов»: «Попробуйте ска­зать что-нибудь определенное о человеке, который и сам не знает, откуда он взялся» (17). Исходная позиция та, к которой приходит как к открытию Рокантен, это состояние обора­чивается у Бегбедера поисками себя как сущности. Писатель использует модернистскую модель, нашедшую воплощение в «Фальшивомонетчиках» (1925) А. Жида, эпатировавше­го современников: герой мыслится Бегбедером как «конструкция на сваях: ни фундамента, ни подпола» (17). Это парение над Землей, это ощущение бутылки, несомой по волнам, до­полняется ссылкой на американского художника Кальдера и его движущиеся фигурки («Я – мобил Кальдера»)*. Так возникает представление не о личности, обладающей этическим, эстетическим сознанием, а некой упрощенной конструкции, среднем массовом человеке, хамелеоне, который предпочитает слиться с ландшафтом: «Хочешь добиться любви – за­будь свою личность, стань тем, кто нравится другим» (17). Это та основа, которая определя­ет одну из стратегий современного массового сознания, массовой литературы. Автор мно­гих романов, рисующих подобных персонажей**, Бегбедер в своем автобиографическом произведении ставит диагноз такому герою – выразителю болезни потребительского века. Склонный к публицистическим экскурсам и зарисовкам, он обобщает исторический опыт ушедшего столетия: «…если первое Освобождение (1945) подготовило почву для религии комфорта, то второе (1968) воспитало жадных и ненасытных искателей наслаждения. А у потомков этих дважды освобожденных взрослых сам собою развился страх перед свобо­дой» (243). Во «Французском романе» писатель не эстетизирует это поколение, а ставит ему неутешительный, хотя и сочувственный диагноз, обнаруживая то, что скрыто за внеш­не не очень приглядной оболочкой, – еще более или столь же неприглядное содержание.

Внутренний пафос изображения детства и у Сартра, и у Бегбедера связан с традици­онным жанровым мотивом – отрицанием лжи и лицемерия, которые опутывали детство. Во «Французском романе» эта тема звучит в истории разошедшихся, меняющих любовни­ков родителей, стремящихся все скрыть от своих детей. Если в романе Сартра речь идет о выработке и сохранении личностного начала, об упорном стремлении ребенка – не только нравиться, но и быть, стать самим собой, то у Бегбедера – начиная с раннего детства, речь идет о «дефиците самосознания» (термин психиатрии, который приводит сам писатель). Оба писателя воплощают ту альтернативу, которая приобрела особую остроту в XX веке и в начале XXI века: выбор между массовым и личностным сознанием. Эта альтернатива имеет свою генеалогию и социально-политический вектор воплощения в обоих романах.

Феномен собственного беспамятства осмыслен Бегбедером без ерничества, полеми­чески заостренно: «Мне никогда ничего не вспоминается, я обманываю самого себя. Поня­тия не имею, где я был с 1965 по 1980 год: может, по этой причине я сегодня и сбился с до-

*В. Мириманов ссылается на У. Эко, который сравнивает абстрактную живопись и «мобили», с семантическими играми поэзии и музыкальными композициями конца 50-х. Эко пытается выявить общую для них структуру «свободного взрыва», в котором, как он считает, происходит «слияние элементов, подобное тому, которое использует традиционная поэзия в своих лучших проявлени­ях, когда звук и смысл, условное значение звука и эмоциональное содержание сливаются воедино. Этот сплав и есть то, что западная культура считает особенностью искусства: эстетическим фактом», пишет Эко (Eco U. LOeuvre ouverte / U. Eco. – Paris, 1965. Цит. по: L’Aventure de l’art au XX-e siecle. – Paris, 1988. Р. 597).

**В списке его произведений: 1990: Mйmoire d'un jeune homme dйrangй (Memoirs of a Deranged Young Man), La Table Ronde 1994: Vacances dans le coma (Holidays in a Coma), Grasset, 1997: L’amour dure trois ans (Love Lasts Three Years), Grasset; 2000: 99 francs (Retitled 14,99 euro after the introduction of the Euro), Grasset (translated into English as Ј9.99 by Adriana Hunter); 2003: Windows on the World, Grasset (translated under the same title by Frank Wynne); 2005: L’йgoпste romantique (The Romantic Egoist), Grasset;.2007: Au secours pardon, Grasset;. 2009: Un roman franзais, Grasset

107

ISSN 2222-551ХВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 2 (2)

Роги. Я все надеюсь, что есть какой-то секрет, какой-то тайный фокус, какое-то волшебное заклинание, – стоит его найти, и я выберусь из душевного лабиринта. Если мое детство не было кошмаром, почему мозг отказывается будить память?» (19). Писатель создает свой вариант поисков утраченного времени, ссылаясь на Пруста, упоминая знаменитое пирож­ное, сонату, щель между досками во дворе особняка Германтов, возносящими прустовско-го героя к «молчаливым вершинам памяти», но автор «Французского романа», как и его герои, принадлежит другой эпохе, исповедует иную эстетику – все персонажи его книг, как он сам пишет, «люди без прошлого, они принадлежат сиюминутности, выхвачены из ли­шенного корней настоящего – призрачные обитатели мира, где чувства эфемерны, как ба­бочки, а забвение служит обезболивающим» (18). В этом контексте аристократизм проис­хождения автора-повествователя – рудиментарный элемент исчезнувшей культуры. Прео­доление амнезии рассматривается как способ построения и обретения собственного про­шлого, но и восстановление связи времен.

Постмодернистское сознание во «Французском романе» стало предметом аналити­ческой рефлексии. Опираясь на эстетический опыт предшественников, писатель отыскива­ет ту личностную модель, ту жизненную, биографическую почву, из которой выросло это сиюминутное сознание, – потребность раствориться в настоящем и забыть свое прошлое. Он отыскивает корни в биографии прадеда, не успевшего осознать свою принадлежность к «потерянному поколению», в массовой культуре, в том изобилии атрибутов техническо­го прогресса, который проник во все поры бытия, заслонил что-то более существенное, – в своем детстве, насыщенном этим изобилием, – и во лжи, которая скрывалась за ним, скры­валась за видимостью счастливой семьи.

В «Словах» искусственная, клишированная, книжная реальность, воплощенная в опы­те семейных традиций и отношений с дедом, противопоставлена реальности взрослой – самооценке и оценкам взрослого повествователя – Сартра. Герой Сартра продирается к ре­альности через мир книг и слов. У Бегбедера – из искусственной реальности потребитель­ского мира мобилей.

Ребенок Бегбедера живет в обществе, в котором стирается противоречие между свя­щенным и профанным, разрушено представление о чуде: «Буржуазность отныне ассоци­ировалась с наслаждением, и даже католицизм уже не запрещал удовольствие. Наконец-то из жизни уйдет ответственность и главным в ней будет сексуальное удовлетворе­ние» (245). Вместо сартровских книг – у Бегбедера набор для лепки «Maco», наборы «Хи-мик-2000» и «Лего», и солдатики «Airfix», и электрическая железная дорога «Marclin», мо-били Кальбера… В обществе «неограниченного потребления и американской роскоши» одиночество «полноценно компенсировано игрушками и рожками с мороженым» (245). Ту же компенсаторную роль играют наркотики. В недавнем московском интервью Бегбе-дер сказал: «Наркотики – это метафора современного общества, в котором все ищут сию­минутных удовольствий и возможность уйти от действительности» [9].

В отличие от Сартра, погружающегося в сложность и противоречивость действитель­ности, ищущего смыслы преодоления, Бегбедер ищет объяснительные и даже оправда­тельные модели. У героя-повествователя есть обширная эрудиция, но нет глубины, есть осознание неблагополучия общественного устройства, но нет мужества и желания что-либо изменить, есть понимание, но нет внутренней нравственной опоры, его поиски «под­линного» детства неуверенны и окрашены компромиссом.

И все-таки Бегбедер не останавливается на констатации неблагополучия, он находит хрупкую гармонию, идеальное начало – в любви к дочери, в тех камешках, метать которые по касательной к водной поверхности его учил дед, а теперь, в конце романа, – он учит тому же свою дочь – камешки, которые говорят о том, что «по воде можно ходить» (316). Так возникает элемент сакрализации духовного опыта и надежда – как предощущение сча­стья, как осторожное признание, что оно все-таки возможно. Этот мотив звучит глубже, чем мольба о чуде – чтобы прошлое выступило на страницах книги, «как очертания кар­тинки на полароидной пленке» (23). В подобной метафоре технического прогресса пло­ский смысл, по счастью, в романе Бегбедера есть не только мобили, «Лего» и полароидная пленка, в нем существует чудо – любви к своему ребенку.

108

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 2 (2)

Область поэтического во «Французском романе» связана не только с мотивом любви, но и с культурной памятью – миром поэтических аллюзий и ассоциаций. Так, пятая глава «Арестантские лохмотья» перекликается с «Алкоголями» (1913) – «Зоной» Аполлинера или «Свободой» П. Элюара: «Это тебя я искал…» следует целая страница – перечень (в шумных подвалах, на площадях, в море лиц, под мостами из света, в глубине безнадежно пустых глаз, среди зеленых мусорных баков, среди разбитых звезд…) – и, окольцовывая текст, зву­чит завершающая часть фразы: «мое потерянное детство» (31).

Литературный и биографический контекст «Французского романа» расширяется бла­годаря тюремному испытанию, заставляющему героя вспомнить о Бодлере, Уайльде, До­стоевском. Современность аккумулируется в нескольких проведенных в тюрьме драмати­чески переживаемых днях, воскрешающих воспоминания о детстве, в подчеркнутом не­сходстве своей неприкаянности с «буржуазным» успехом представленного к ордену По­четного легиона брата.

Современная тема фактографична и утрированно эксцентрична, она связана с аре­стом писателя за употребление наркотиков, с пребыванием его в одной, затем другой па­рижской тюрьме. В этих сценах появляется привычный герой Бегбедера, с его истерично­стью, паясничаньем, нагнетанием и осознанием собственного страха, – и в то же время возникают отголоски того, о чем писал еще Гюго в «Одном дне приговоренного к смер­ти» – темы бездушия государственной машины, безликого и безличного насилия над сла­бым и оступившимся человеком. В этих сценах, перемежающих воспоминания о детстве, звучит социальный, протестный пафос, в котором есть публицистическая обнаженность, но нет глубины. Тюрьма – это его, Бегбедера пограничная ситуация, в которой он наблюдает за собой, и в то же время – в широком смысле – это современная Франция – такая, какой он ее видит с позиции заключенного, страшащегося, что заключение, превращающее его (а ведь он помнит о своем аристократическом происхождении) в жалкое вонючее живот­ное, может продлиться целый год. Успешный писатель Бегбедер вписывает себя в тради­цию «проклятых» поэтов предшествующих эпох. Но он знает, что выпавшее на его долю – по собственной глупости – испытание невсерьез. Позднее, в своем московском интервью, ссылаясь на многих великих, прошедших через опыт тюрьмы, Бегбедер с юмором и само­иронией произнесет: «Арестуйте меня и отправьте в Сибирь на долгий срок. Может быть, тогда я, наконец, напишу великий роман, которого ждет весь мир, и получу Нобелевскую премию» [10].

В «Словах», как и во «Французском романе», перед нами – детство, описанное с любо­вью и иронией. В этом сложном сплаве смыслы рождаются в пересекающихся, скрещива­ющихся лучах памяти прошлого и современной интерпретации – «Я» ребенка и «Я» взрос­лого, расставшегося с иллюзиями или воскрешающего их, переживающего необратимость времени, обнаруживая характерное для автобиографических произведений слияние иро­нии и ностальгии. Поиски утраченного и преодолеваемого времени оборачиваются новым сотворением его. В «Словах» это «одновременно сатирический миф о детстве и религиоз­ном служении литературе (la religion de la littйrature)*. Во «Французском романе» – ирони­ческое развенчание мифа о счастливом детстве в обществе потребления, не изобретшем рецептов от одиночества, не давшем ответов на вопросы, «кто мы и зачем мы живем». Па­радигма переосмысления возникает из испытания, «здесь» и «сейчас» выпавшего герою.

Экзистенциалистская ирония Сартра заостряет конфликт обывательского, «филистер­ского» мира, живущего в атмосфере иллюзий, и индивида – персонажа исключительного, который выпадает из этого мира, – осознает свою сущность. У Бегбедера абсурд не след­ствие, а предпосылка, с ним не борются, а, иронизируя, примиряются. «Моя книга – это са­тира и карикатура, антиутопия, гротескная картина наихудших пороков нашего мира, кото­рый я хорошо знаю», – говорит он. Но Бегбедер лишь косвенно, подтекстово ставит перед читателем вопрос о необходимости выбора, поисков смысла жизни.

*О связи иронии и ностальгии см.: Pierre Schoentjes: Электронный ресурс / Pierre Schoentjes. – Режим доступа: Http://www. fabula. org/colloques/document1042.php; см. также: Atelier de thйorie littйraire: Gйnйtique et autobiographie 1 – Jean-Paul Sartre. Philippe Lejeune. Gйnйtique et autobiographie.

109

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 2 (2)

Ирония – основополагающий инструмент философского и эстетического мышления Сартра, искания истины. Ирония Бегбедера – не философская, а социально-психологическая, направлена на себя и сложившиеся устои жизни. Сартровская ирония подхватывает роман­тический контраст исключительного и обыденного, «безусловного и обусловленного», по­шлого и духовного, бегбедеровская – связана с постмодернистской традицией всеобщего обесценивания ценностей. В то же время у обоих от мечты и идеала остается вектор, след, в одном случае едва, с трудом отыскиваемый, в другом – остро ощутимый.

Романы Сартра и Бегбедера располагаются в различных координатах. Сартр – фило­соф, интеллектуал, погружен в неисчерпаемость и бесконечность культуры. Бегбедер не апеллирует к интеллектуализму, задает вопрос: «Неужели моей книге суждено стать иссле­дованием бесцветной пустоты, чем-то вроде спелеологической экспедиции в глубины бур­жуазной нормы, репортажем на тему обыденного существования среднестатистического француза» (21). Писатель высказывает то, что представляется ему не очень радостной ис­тиной. Подспудно и тревожно звучит незаданный вопрос: за что гибли, приносили себя в жертву многие поколения, где же то, к чему была устремлена великая истории великой Франции на протяжении многих веков. Бегбедер недаром называет свой автобиографиче­ский роман антиутопией.

Антиномия утопии-антиутопии в разных пропорциях и соотношениях всегда сопрово­ждает автобиографический роман. Художественное «я» повествователя по-особому дис­танцировано от обоих – и героя, и читателя. Повествовательная стратегия неизбежно вклю­чает процесс становления героя, и поэтому автобиографический роман обнаруживает свою генетическую и структурную связь с воспитательным, социально-психологическим, фило­софским и историческим романом... Это всегда роман о времени, – не только о «себе».

Автобиографический роман и Сартра, и Бегбедера ретроспективен – обладает осо­бой оптикой, постепенно дезавуирует, «дематериализует» героя, превращаясь в форми­руемое на глазах читателя новое воспринимающее и воспринимаемое пространство – «я-сознания» – романной жизни героя. Это роман – не столько поисков утраченного вре­мени, сколько обретения нового. Сартр и Бегбедер обозначили разные типы и векторы развития этого жанра, личностного и общественного сознания во Франции XX в. и начав­шегося XXI в.

Список использованной литературы

1. Подорога В. А. Человек без кожи / В. А. Подорога // Социальная философия и фило­софская антропология. – М.: ИФ РАН, 1995. – С. 212–271.

2. Лотман Ю. М. О природе искусства // Ю. М. Лотман и тартуско-московская семиоти­ческая школа. – М.: Гнозис, 1994. – С. 432–438. – Режим доступа: http//vivovoco. rsl. ru

3. Меrlаnt J. Le roman personnel de Rousseau а Fromentin / J. Меrlаnt. – Paris: Hachette, 1905. – 424 p.

4. Gasparini Ph. Est-il «Je». Roman autobiographique et autofiction // Электронный ре­сурс / Ph. Gasparini. – Режим доступа: Http://www. fabula. org/actualites/article7805.php

5. Genon A. Les coulisses de l’autofiction // Электронный ресурс / A. Genon. – Режим до­ступа: Http://www. fabula. org/revue/docu, ent3146.php

6. Olsen Jon-Arild. L’Esprit du roman. Њuvre, fiction et rйcit Entretien avec Jon-Arild Olsen // Электронный ресурс / Jon-Arild Olsen. – Режим доступа: http:/Www. vox-poetica. org/t/Ina/ Index2.html

7. Marcoux-Chabot Gabriel. Frйdйric Beigbeder et ses doubles // Электронный ресурс / Marcoux-Chabot Gabriel. – Режим доступа: Http://www. fabula. org/actualites/article26363. php

8. Бегбедер Ф. Французский роман / Ф. Бегбедер. – М.: Иностранка, 2010. – 320 с. Да­лее текст романа цитируется по этому изданию с указанием в скобках номера страницы.

9. Гликман К. Французский сентиментализм Бегбедера // Электр. ресурс / К. Глик-ман. – Режим доступа: Http://www. ozon. ru/context/detail/id/5185003/

10. Коваленко Ю. Фредерик Бегбедер: Арестуйте меня и отправьте в Сибирь // Элек­
тронный ресурс / Ю. Коваленко. – Режим доступа: Http://www. peoples. ru/tv/begbeder/
Interview3.html

110

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 2 (2)

У статті досліджується ґенеза автобіографічного роману. На матеріалі творів Ж.-П. Сартра «Сло­ва» та Ф. Бегбедера «Французький роман» виявляється специфіка розвитку жанру автобіографічно­го роману у французькій літературі.

Ключові слова: автобіографічний роман, романний досвід, біографічний матеріал, автор, ге­Рой, жанрова семантика.

The article investigates the genesis of the genre of autobiographical novel. On the basis of J.-P. Sartre's «The Words» and F. Beigbeder's «A French Novel» it reveals the specific character of development of the genre of autobiographical novel in French literature.

Key words: autobiographical novel, novel experience, author, hero, genre semantics. Надійшло до редакції 30.06.2011.

111