Головна Філологія Вісник Донецького інституту соціальної освіти «НЕДОРОСЛЬ» Д. И. ФОНВИзИНА: В ПОИСКАХ ГЕРОЯ
joomla
«НЕДОРОСЛЬ» Д. И. ФОНВИзИНА: В ПОИСКАХ ГЕРОЯ
Філологія - Вісник Донецького інституту соціальної освіти

В. с.Э. ПРОСцЕВИЧУС,

Кандидат филологических наук, доцент кафедры теории литературы Донецкого национального университета

В статье изложены результаты анализа комедии Д. И. Фонвизина «Недоросль» в контексте ме­тодологической переоценки принципов анализа классицистический драмы на русской почве. Обо­сновывается тезис, согласно которому в «Недоросле» вскрывается иллюзорность просветительско­го идеала воспитания.

Ключевые слова: комедия, русский классицизм, герой, драма, конфликт.

В

Есь восемнадцатый век в культурной жизни России – как молодой европейской державы – прошел в поисках самобытных цивилизационных форм, сопостави­мых по основательности с тысячелетним опытом Европы. В сфере искусств Рос­сия не могла миновать этапа и прямого копирования, и неумелого подражания европей­ским образцам. В значительной степени это относится к литературе как инструменту не­посредственной пропаганды общественных идеалов. Однако на всем же протяжении это­го процесса сторонники собственно русского, национально-определенного пути в литера­туре и искусстве находили ресурсы действенного сопротивления всем и всяческим автори­тетам.

Однако инерция слишком резких аналогий и столь же прямолинейного толкования произведений русских классицистов в духе просветительского схематизма долгое вре­мя способствовала черно-белой трактовке, в частности, знаменитого фонвизинского «Не­доросля». С нашей точки зрения, современные требования к методологии историко-литературного анализа актуализируют задачи, условно говоря, эстетической реабилитации тех произведений русской литературы, анализ которых позволяет уловить национальное своеобразие усвоения шедшей с просвещенного Запада литературной моды.

Данная статья посвящена анализу в этом аспекте комедии Д. И. Фонвизина «Недо­росль».

Сцена, открывающая «Недоросля», так или иначе прокомментирована подавляющим большинством исследователей фонвизинской комедии, хотя все ученые признают ее нео­бязательный характер. Портной Тришка не появляется более на сцене на протяжении все­го действия, и сам эпизод кажется совершенно исключенным из развития драматическо­го действия. Второстепенность этой сцены приводит к тому, что ей придается некое осо­бое, специальное значение. Ученые, считающие тему крепостного рабства в России глав­ной темой комедии, считают вводную сцену своеобразным прологом к главной проблеме. По мнению К. Пигарева, «глубоко закономерно, что комедия открывается не сценой сва­товства или урока, а сценой примерки кафтана – сценой, ярко вскрывающей сущность кре­постнических отношений. Тришка – лицо эпизодическое; он больше не появится в пьесе. Но в диалоге его с Простаковой раскрывается в самом же начале комедии основная причи-

© В. с.Э. Просцевичус, 2011

118

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ЕКОНОМІКИ ТА ПРАВА ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 1 (1)

На помещичьего «злонравия»: «полная власть» над крестьянами. Тема угнетения рабством «себе подобных» проходит лейтмотивом через всю пьесу» [6, с. 112].

Однако, тут же возникает повод для разногласий между учеными: в связи с первым проявлением Простаковой ее неуемного, жестокого нрава. Так, по мнению Г. Макогонен-ко, ее гнев на Тришку беспричинен, поскольку портной Тришка справился со своей зада­чей вовсе не плохо: «Тришка сшил хороший кафтан. И вместо благодарности его велят на­казать. И никакая сила не способна изменить этого приказа, нет никакой возможности до­казать свою правоту, ибо бесправию Тришки противопоставлен произвол помещиков» [5, с. 143]. А вот В. Ключевский оценивает эпизод в противоположном смысле: «Она [Проста-кова] заказывает кафтан своему крепостному, который шить не умеет, и беснуется, него­дуя, почему он не шьет, как настоящий портной» [3, с. 121].

Итак, ученые, сходящиеся во мнениях по поводу важности такого персонажа, как Про-стакова, принципиально расходятся относительно качества проделанной Тришкой работы. Макогоненко утверждает, что кафтан сшит на славу, и у Простаковой, стало быть, нет при­чин ругать Тришку. В. Ключевский, напротив, склоняется к тому, что кафтан не удался, од­нако виноват в этом не Тришка, а, скорее, сама Простакова.

Существо полемики, в которую невольно втягиваются литературоведы, имеет па­раллель в том конфликте, который разыгрывается и между персонажами в течение пер­вых четырех сцен комедии. Простакова находит кафтан слишком узким для Митрофана: «Гж. Простакова Он, вор, везде его обузил. Митрофанушка, друг мой! Я чаю, тебя жмет до смерти... Не говорила ль я тебе, воровская харя, чтоб ты кафтан пустил шире...» [10, с. 135].

Простаков, ее муж, призванный на суд своей разбушевавшейся супругой, находит кафтан… широковатым!:

«Гж. Простакова. Каков кафтанец Тришка сшить изволил?

Простаков (от робости запинаясь). Ме... мешковат немного» [10, с. 136].

Композиция первой сцены такова, что г-н Простаков появляется на сцене тогда, когда Простакова уже высказала свое мнение, и он не имеет возможности просто ей поддакнуть. Поэтому, есть, видимо, основания предположить, что Простаков высказывает собственное менее, и кафтан, в самом деле, кажется ему «мешковатым». Наконец, Скотинин, который появляется в четвертой сцене безапелляционно заявляет, что кафтан сшит изрядно:

«Гж. Простакова. Митрофанушка, подойди сюда. Мешковат ли этот кафтан?

Скотинин. Нет.

Простаков. Да я и сам уже вижу, матушка, что он узок.

Скотинин. Я и этого не вижу. Кафтанец, брат, сшит изряднехонько» [10, с. 137].

В результате сопоставления этих трех противоречащих друг другу мнений о качестве работы портного, возникает – и настоятельно – вопрос: в самом деле, как же сшит кафтан?!

Сосуществование взаимоисключающих оценок, в сущности, ничего не прибавляет к смыслу первой сцены, как ее понимают практически все ученые. Жестокость и неспра­ведливость Простаковой по отношению к крепостным работникам не зависит от того, как сшит кафтан. Не удивительно в этой связи то обстоятельство, что никто из процитирован­ных выше литературоведов не обратил внимания на «загадочное» качество кафтана. В са­мом деле, каждый из них присоединяется к мнению одного из персонажей, дискутирую­щих в этом эпизоде: Макогоненко «соглашается» со Скотининым в том, что кафтан вполне приличен, а В. Ключевский «разделяет» мнение Простаковой: кафтан – дрянь! Таким об­разом, спор о кафтане остается неразрешенным не только персонажами, но и учеными-литературоведами.

Ю. Стенник не разделяет традиционную оценку этого эпизода. Полемизируя с Г. Ма-когоненко, он пишет: «Жестокость и произвол Простаковой, …демонстрируемые на всем протяжении «Недоросля», проявляются не менее отчетливо в других эпизодах. Смысл же первой сцены отнюдь не сводится, по нашему мнению, к традиционному его толкованию» [8, с. 218]. По мнению Стенника, для понимания смысла первой сцены, читатель/зритель должен обладать специфической информацией, а именно той, что Екатерина Великая на­писала и опубликовала в журнале «Всякая всячина» сказку под названием «Сказка о му­жичке»: «Екатерина II разъясняла в ней иносказательно свой взгляд на работу Комиссии 1767 г. по составлению Нового уложения. Кафтан символизировал новый свод законов, ко­торый и предстояло выработать и утвердить депутатам. Мужичок – русский народ, порт-

119

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ЕКОНОМІКИ ТА ПРАВА ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 1 (1)

Ные – депутаты Комиссии и т. д. Фонвизин в зачине «Недоросля» блестяще обыграл сказоч­ку Екатерины о кафтане мужичка, напомнив незадачливой законодательнице о ее прова­ле, а тем самым и об ее истинных, по мнению драматурга, обязанностях». В сказке Екате­рины Великой кафтан оказывается, в итоге, слишком узким для мужичка, потому что порт­ные слишком долго возились с ним. Первая сцена комедии содержит аллюзию на неуспех царицы в ее начинании…» [8, с. 219]. Действительно, возникновение двух мнений по пово­ду узости/мешковатости кафтана вполне аллюзивно относительно сказки Екатерины. Тем не менее интерпретация Стенника не приближает нас к объяснению недоразумения меж­ду персонажами.

Устоявшееся мнение о том, что главной темой комедии «Недоросль» является тема крепостничества, подвергалось сомнению несколькими авторами. По мнению С. Карлин-ского, «Фонвизин, несомненно, мог осуждать плохое обращение со слугами в его комедии, однако нигде в его пьесах, да и в частных письмах, мы не находим свидетельств его осо­бой восприимчивости к вопросам крепостничества как такового» [11, с. 167]. Карлинский в качестве главной темы комедии позиционирует тему образования: «Это – базовый тезис и «Бригадира», и «Недоросля». Он повторяется снова и снова. В различных ситуациях c раз­ными персонажами: плохие люди плохи оттого, что плохо образованы… Только те, кто вос­принял благодатные плоды Просвещения изображен в пьесах Фонвизина как достойный почитания и восхищения» [11, с. 171].

С этой точки зрения зачин комедии теряет то поистине символическое значение, ко­торое ему вменяют ученые, полагающие главной-таки тему крепостного рабства. Теперь он «лишь» подтверждает «способность Фонвизина наделять крупными чертами даже вто­ростепенных персонажей» [11, с. 170]. Исключительно просвещенность, образованность оказывается в такой перспективе, темой спора Простаковой и Тришки в первой сцене «Не­доросля».

Аргумент Тришки, который он противопоставляет упрекам Простаковой, весьма бли­зок к тезису, согласно которому плохие люди плохи, потому что плохо образованы: по мне­нию Тришки, недостатки кафтана объясняются недочетами в его, Тришки, образовании, последовавшая дискуссия между ним и Простаковой намечает их расхождение в этом во­просе:

«Тришка. Да ведь я, сударыня, учился самоучкой. Я тогда же вам докладывал: ну, да извольте отдавать портному.

Гж. Простакова. Так разве необходимо надобно быть портным, чтобы уметь сшить кафтан хорошенько. Экое скотское рассуждение!

Тришка. Да ведь портной ведь учился, сударыня, а я нет.

Гж. Простакова. Ища он-же и спорит. Портной учился у другого, другой у третьего, да первоет портной у кого же учился? Говори, скот.

Тришка. Да первоет портной, может быть, шил хуже моего» [10, с. 136].

Простакова отвергает образование не потому вовсе, что считает его чем-то плохим, но, скорее – избыточным: можно быть хорошим портным и без образования. Подобным образом она совершенно уверена, что образование не является необходимым условием жизненного успеха: «Из нашей же фамилии Простаковых, смотри-тка, на боку лежа, летят себе в чины. Чем же плоше их Митрофанушка?» [10, с. 143]. Она уверена, что Митрофан уже гoтов к тому, чтобы жениться и «взвести деточек», как это сделали она и ее родите­ли: «Без наук люди живут и жили» [10, с. 198]. Знаменитое отвержение Простаковой «еор-графии» («Да извозчики ж на что?») [10, с. 198] и арифметики («Деньги есть – сочтем и без Пафнутьича хорошохонько») [10, с. 177] говорит о том, что она считает их абсолютно не нужными в обыденной жизни.

С этой точки зрения, любопытным представляется Совпадение Взглядов на образова­ние Простаковой и Стародума. Одна из принципиальных позиций Стародума, оформлен­ных в его монологе, состоит в том, что образование не является необходимым условием честной жизни: «Чем умом величаться, друг мой? Ум, коль он только что ум, самая без­делица. С пребеглыми умами видим мы худых мужей, худых отцов, худых граждан» [10, с. 186]. Во время своего визита Стародум проводит четкую грань между «умом» и « чест­ностью»: только последняя представляет собой реальную ценность. Бесчестие равно уро­дует и невежду, и умника: «Невежда без души – зверь. Самый мелкий подвиг ведет его во

120

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ЕКОНОМІКИ ТА ПРАВА ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 1 (1)

Всякое преступление» И еще: «Прямую цену уму дает благонравие. Без него умный чело­век — чудовище» [10, с. 186]. По Стародуму, «честность» не зависит от образования и, бо­лее того, может быть достигнута без него. Это в точности совпадает с убеждением Проста-ковой: «Без наук люди живут и жили» [10, с. 198].

Более того, образование может скрывать бесчестие. Стародум рассказывает Правди-ну историю из своей юности, когда исключительно образованный князь оказался бесчест­ным человеком. Стародум признается, что этот случай имел на него решительное влия­ние: «Тут увидел я, что между людьми случайными и людьми почтенными бывает ино­гда неизмеримая разница, ...и что с великим просвещением можно быть великому скаре­ду» [10, с. 162]. Образование, таким образом, отходит на второй план в обсуждении вопро­са об истинном назначении и истинной ценности человека. Стародум пытается выделить «честность» в особую, автономную сферу, не зависящую от любого свойства воспринято­го извне образования. Он восхваляет воспитательный метод своего отца. Который прида­вал особое значение самодостаточности «честности»: «Отец мой непрестанно мне твер­дил одно и то же: имей сердце, имей душу, и будешь человек во всякое время» [10, с. 161]. Единственно возможное определение честности, извлеченное Стародумом из педагогиче­ской философии его отца, тавтологично: честным человеком является тот человек, у кото­рого есть «честь» («сердце», «душа»). Образ честного человека из монолога Стародума мо­жет быть сопоставлен с «первым портным» из диалога Простаковой с Тришкой. «Первоет портной» – тот, кто действует без оглядки назад, без сверки с каким бы то ни было предше­ствующим опытом. Подобным образом честный человек поступает без учета какой бы то ни было внешней шкалы честности. Единственный способ определить честность – это путь отрицаний, то есть, апофатический путь.

И. Серман заметил, что если иметь в виду внесценических персонажей, в «Недорос­ле» изображены три поколения Простаковых / Скотининых: родители Простаковой и Ско-тинина; сами Простакова и Скотинин: Митрофан. Равным образом, в комедии «представ­лены» три поколения Стародумов: отец Стародума, сам Стародум и его племянница Софья. Отсюда исследователь заключает к важной роли наследования навыков честной жизни и их отсутствия, «единственной традицией оказывается невежество» [цит. по: 7, с. 164]. Од­нако то же самое наблюдение можно рассмотреть в иной перспективе.

Генеалогический экскурс в историю семейств Простаковых и Стародумов аналоги­чен экскурсу Простаковой в «генеалогию» искусного портного. Вопрос, таким образом, за­ключается в зачине традиции, а не в ее значимости. Важность семейной традиции далее оказывается сомнительной, если учесть, что Стародумы и Простаковы, собственно говоря, родственники. (Иначе Софья не попала бы в дом Простаковой после смерти матери). Ста­ло быть, фамильная традиция честного поведения, которой следует Стародум, восходит к первому Стародуму / Простакову (первому портному), который начинает «с нуля».

Никто из «положительных» персонажей «Недоросля» не выказывает независимости и самодостаточности «честного человека». Никто из них не оказывается в ситуации, подоб­ной ситуации «первого портного», в которой возможно продемонстрировать собственно «честь». Софья только учится чести и нуждается постольку в учителях, лучшим из которых оказывается ее дядя Стародум: «Ваши наставления, дядюшка, составят все мое благополу­чие. Дайте мне правила, которым я последовать должна» [10, с. 183].

Правдин – правительственный чиновник, и все его действия, естественно, согласова­ны с соответствующими постановлениями и решениями правительства: «Я уведомил уже обо всем нашего начальника и не сомневаюсь, что унять их найдутся меры». Милон сам признается, что: «Ни леты мои, ни чин, ни положение еще не позволили мне показать пря­мой неустрашимости, буде есть во мне она».

Стародум возвещает, что высшая обязанность дворянина – служить отечеству, и при­знает собственные промахи на этом поприще: «О, если б ранее умел я владеть собою, я имел бы удовольствие долее служить отечеству» [10, с. 161]. В комедии он – старый чело­век, с большим жизненным опытом, не имеющий близких родственников, которые могли бы составить смысл его жизни. В исследовательской литературе давно замечено, что «по­ложительные» герои «Недоросля» более «ораторы», нежели «деятели».

По мнению В. Браун, «положительные герои пьесы более соглядатаи, наблюдатели, иронически подсмеивающиеся над странностями персонажей отрицательных» [цит. по:

121

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ЕКОНОМІКИ ТА ПРАВА ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 1 (1)

11, с. 154]. С точки зрения «честного человека» («первого портного»), не повинующемуся никакому частному правилу («честный человек не закону повинуется, не рассуждению сле­дует...»), совершенно очевидно, что «положительные» герои комедии руководствуются именно некими правилами, отвлеченными от «честных поступков», кем-то до них совер­шенных. Так Правдин объясняет Милону свое отношение к Простаковым: «Я определен членом в здешнем наместничестве. Имею повеление объехать здешний округ; а притом, из собственного подвига сердца моего, не оставляю замечать тех злонравных невежд...» [10, с. 146] и т. д. Однако, «честь» («подвиг сердца») правительственный указ («повеле­ние») являются взаимоисключающими намерениями, несмотря на стремление Правдина примирить их. Как исполнитель команд в высшей степени уважаемого начальника («Ты знаешь образ мыслей нашего наместника! С какою ревностью помогает он страждущему человечеству!») Правдин не имеет возможности упражняться в подвигах чести. По причи­не бездеятельности «положительные» персонажи признаются, как правило, «безжизнен­ными». Однако, если бы «положительные» персонажи попытались воплотить свои благо­родные чувства в жизнь, это лишило бы их остатков «жизни», по всей видимости. Прав-дин. Самый активный из «положительных» персонажей, в то же время – самый «безжиз­ненный»: в каждом своем поступке он либо исполняет приказ, либо руководствуется об­щими моральными правилами: «Я никогда не читаю писем без позволения тех, к кому они написаны». Взятое в своем логическом пределе, поведение «положительного» пер­сонажа, всегда действующего в согласии с моралью, становится механическим, автомати­ческим: бездушным. Более того, именно нерешительность «положительных» персонажей обусловливает их «драматическую смерть» в комедии. Эпизод с письмом заслуживает осо­бого внимания.

Софья реально нуждается в ком-нибудь, кто бы прочел вслух письмо, адресованное ей, с намерением уверить Простакову, что Стародум жив. Скотинин и Простаков не имеют моральных преград к тому, чтобы прочитать письмо, но они, к несчастью, не умеют читать. Правдин, с другой стороны, одинаково хорошо осведомлен и в правилах морали (одно из которых запрещает читать чужие письма), и в правилах чтения. Однако в этом конкретном случае Софье нужен, необходим кто-то, кто мог бы Нарушить Моральное правило, запре­щающее читать письма, адресованные другому, и Правдин оказывается не способен на это. Только вместе Правдин и Скотинин составляют «персонаж», обладающий и знанием, и отсутствием церемонности, необходимых для помощи Софье.

С точки зрения «честного человека» (= первого портного), способного взять на себя ответственность и учредить новое правило («честный человек... сам себе законодатель»), Правдин не способен к нарушению порядка, а Скотинин и Простаков – к чтению. «Положи­тельные» персонажи пьесы столь же зависят от своего знания, как «отрицательные» – от своего невежества. С точки зрения «честного человека» и те, и другие – несамодостаточны и, как следствие, смешны. Многие авторы связывали надежды на преодоление несуразно­сти «положительных» героев с умелой режиссурой. Так, комментарий В. Ключевского вы­глядит просто как указание режиссеру: «Как новички в своей роли, они еще нетвердо сту­пают, сбиваются, повторяя уроки, едва затверженные из Лабрюйера, Дюкло, Наказа и дру­гих тогдашних учебников публичной и приватной морали; но как новообращенные, они не­много заносчивы и не в меру усердны. Они еще сами не насмотрятся на свой новенький нравственный убор, говорят так развязно, самоуверенно и самодовольно, с таким вкусом смакуют собственную академическую добродетель, что... иногда попадают впросак, чем усиливают комизм драмы...» [3, с. 240].

Фонвизин делит своих персонажей на «положительных» и «отрицательных» в соот­ветствии с господствовавшими в его время правилами неоклассицистской комедии. Это в традициях классицизма, чтобы один из персонажей (положительных), в частности, Старо-дум, «присоединялся» к точке зрения самого автора. В литературе не раз отмечено это об­стоятельство. Соответственно, конфликт комедии «Недоросль» иногда, и мы это отмечали выше, понимается как столкновение между грубым и невежественным провинциальным дворянством и просвещенным, цивилизованным оратором (Стародум, Правдин, Милон).

В свете вышеизложенного, можно констатировать, что в комедии Фонвизина, помимо положительных и отрицательных героев, парадоксально совпадающих в принципиальном

122

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ЕКОНОМІКИ ТА ПРАВА ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 1 (1)

Смысле, автор имеет в виду еще и третью «вариацию» – «честного человека», который не представлен непосредственно ни в одном из персонажей комедии. Сталкивающиеся «по­зитивные» и «негативные» персонажи «Недоросля», с точки зрения «честного человека» – не конфликтующие субъекты, но Структурные эквиваленты. В апофатической процедуре определения «чести» поведение тех и других как бы дает примеры того, как «честный че­ловек» себя НЕ ведет. Как известно, положения классицизма требовали, чтобы в каждом персонаже персонифицировалось одно или два доминирующих чувства. Как кажется, Ми-трофан в этом отношении отличается от всех остальных. По мнению Карлинского, Митро-фан персонифицирует чувство, дух «угрюмого эгоизма» [11, с. 175]. По словам Гоголя: «Ми-трофан, который, ничего не заключая злобного в своей природе, не имея желанья нано­сить кому-нибудь несчастье, становится нечувствительно, с помощью угождений и балов­ства, тираном всех...» [2, с. 144]. Авторы, как видим, сходятся в том, что Митрофан не пре­терпевает никаких стимулов к действию извне. Равно как не имея этих стимулов и в соб­ственной натуре.

Все другие «отрицательные» персонажи имеют род влечения, страсти. Зависимости, которые руководят их поведениям, диктуют им правила жизни. Так, Простаков полностью зависит от супруги: «При твоих глазах мои ничего не видят». Страх Простакова перед женой лишает его уважения всего остального мира, в то же время сама Простакова полностью ослеплена своей любовью к сыну. Хотя она и весьма нетверда в здравой самооценке (ср. «хоть разругай, век слова не скажу»), когда она говорит: «У меня материно сердце»– она говорит правду. Все ее проступки – от брани на Тришку до похищения Софьи – продикто­ваны любовью к Митрофану. Белинский так писал об этом: «...она любила его так, что если бы он вздумал бить ее по щекам, она стала бы горько плакать, что милое, ненаглядное де­тище больно обколотит об нее свои ручонки» [1, с. 175].

Увлечение Скотинина свиньями граничит с извращением, но оно является его иде­фикс и определяет все его действия. Когда он узнает о наследстве Софьи, его взору пред­стает свиной рай как осуществление самой заветной его мечты: «Экое счастье привали­ло; да я столько родясь и не видывал; да я на них всех свиней со бела света выкуплю; да я, слышь ты, то сделаю, что все затрубят: в здешнем-де околотке и житье одним свиньям». Хотя иерархия ценностей в представлении Скотинина выглядит перевернутой, его любовь к свиньям представляется схожей с некой благородной страстью. По Гоголю, «его неуклю­жая природа… обратилась в какую-то более спокойную, в своем роде художественную лю­бовь к скотине, наместо человека: свиньи для него то же, что для любителя искусств кар­тинная галерея» [2, с. 144].

И только Митрофан, недоросль, не проявляет никакой привязанности, да и вообще, никакой заинтересованности в окружающем мире. Он выглядит абсолютно самодостаточ­ным и независимым. Ничто не волнует его внутренний мир: ни грамматика с арифмети­кой, на вдалбливание которых его учителя потратили годы (после четырех лет занятий Ми-трофан «трех перечесть не умеет... и зады мямлит без складу по складам, без толку по тол­кам»), ни самоотверженная любовь матери («да отвяжись, матушка, как навязалась...»). Он кажется увлеченным идеей женитьбы на Софье, но и то только потому, что так захоте­ла мать: «Ты меня взманила...» Когда их афера рушится, Митрофан не выказывает никако­го огорчения, ни, вообще, заинтересованности в своей судьбе:

«Правдин (Митрофану). С тобой, дружок, знаю, что делать. Пошел-ко служить...

Митрофан (махнув рукою). По мне, куда велят...» [10, с. 214].

Эта индифферентность отличает Митрофана от всех персонажей пьесы. По сравнению с Митрофаном и «положительные», и «отрицательные» персонажи проявляют свою чело­вечность в том или ином роде Уникальное положение Митрофана по отношению к другим персонажам, как кажется, дает ключ к пониманию и первой сцены пьесы, с разбора кото­рой мы начали наш анализ, заинтересованности в мире. Один и тот же кафтан может быть то узок, то широк, а то – как раз при одном-единственном условии: если его примеряют три разных человека.

Ю. Стенник, один из немногих, кто обратил внимание на суть дела, пришел к следую­щему заключению: «Забитому, безропотному Простакову кафтан кажется мешковат. Зато любителю свиней Скотинину кафтанец кажется «сшит изряднехонько» [8, с. 219]. Посколь-

123

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ЕКОНОМІКИ ТА ПРАВА ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 1 (1)

Ку рациональная связь между «забитостью» и «мешковатостью», так же как и между стра­стью к свиньям и хорошо сшитым кафтаном с трудом поддается экспликации, наблюде­ние Ю. Стенника оказывается нерелевантным. Ничего «не подходит» самому Митрофа-ну, но его существование в комедии обеспечивает остальным персонажам определенную меру причастности к полноте человечности. Независимость и самодостаточность как раз и характеризуют «честного человека», не представленного в кругу персонажей «Недорос­ля». Митрофан, как и «честный человек», обеспечивает устойчивость перспективы, в кото­рой оппонирующие персонажи комедии оказываются эквивалентными в своей зависимо­сти и несамодостаточности.

Итак, поскольку Митрофан и «честный человек» являются прямыми оппонентами как «положительный» и «отрицательный», в комедии они являются структурными эквивален­тами. В своей независимости и самодостаточности «честный человек» является, так ска­зать, контрагентом Митрофана, избегающим всех мыслимых человеческих характеристик, как это делает Митрофан.

Проведенный анализ главного творения Фонвизина позволяет предположить, что ав­торское намерение состояло при создании «Недоросля» не в обрисовке положительно-прогрессивной физиономии современника, но в художественно-убедительном доказа­тельстве «от обратного» – «через» образ Митрофана Простакова – сомнительности спра­ведливости по правилам. Тем самым – опосредованно – в комическом ракурсе оказался идеал просветителей: просвещенный «честный человек».

Список использованной литературы

1. Белинский В. Г. Взгляд на русскую литературу / В. Г. Белинский. – М.: Современник, 1988. – 246 с.

2. Гоголь Н. В. В чем же, наконец, существо русской поэзии... / Н. В. Гоголь // Фонвизин в русской критике. – М.: Просвещение, 1958. – 198 с.

3. Ключевский В. «Недоросль» Фонвизина (опыт исторического описания учебной пьесы) // Ключевский В. О. Исторические портреты. – М.: Вече. 2005. – С. 236–252.

4. Макогоненко Г. М. Денис Иванович Фонвизин / Г. М. Макогоненко. – М. – Л.: Изд. АН СССР, 1950. – 231 с.

5. Макогоненко Г. М. Денис Фонвизин. Творческий путь / Г. М. Макогоненко. – М.: Нау­ка, 1961. – 280 с.

6. Пигарев К. В. Творчество Фонвизина / К. В. Пигарев. – М.: Учпедгиз, 1954. – 324 с.

7. Рассадин С. Сатиры смелый властелин… / С. Рассадин. – М.: Книга, 1985. – 243 с.

8. Стенник Ю. Русская сатира 18-го века / Ю. Стенник. – М.: Наука, 1985. – 332 с.

9. Стенник Ю. В. Драматургия русского классицизма. Комедия / Ю. В. Стенник // Исто­рия русской драматургии. – М.: Наука, 1976. – С. 64–95.

10. Фонвизин Д. И. Недоросль: Избранные произведения / Д. И. Фонвизин. – СПб.: Из­дательский Дом «Азбука-классика», 2008. – 320 с.

11. Karlinsky S. Russian Drama from its Beginnings to the Age of Pushkin / S. Karlinsky. – Stanford University Press, 1985. – 341 p.

У статті викладено результати аналізу комедії Д. І. Фонвізіна «Недоросль» у контексті методо­логічної переоцінки принципів аналізу класицистичної драми на російському грунті. Обгрунтовується теза, згідно з якою у комедії розкривається ілюзорність просвітницького ідеалу виховання.

Ключові Слова: Комедія, російський класицизм, Герой, драма, Конфлікт.

The article sets out the results of analysis of D. I. Fonvizin's comedy «Ignoramus» in the context of methodological reappraisal of principles of analysis of Russian classicist drama. It gives ground for the thesis according to which «Ignoramus» reveals the illusiveness of upbringing ideal of enlighteners.

Key words: comedy, Russian classicism, hero, drama, conflict. Надійшло До Редакції 8.02.2011. 124