Головна Філологія Вісник Донецького інституту соціальної освіти ЧТО ПРОИСХОДИТ С ПОэТОМ ПЕРЕД НАЧАЛОМ ЕГО ПОэТИЧЕСКОГО БыТИЯ?
joomla
ЧТО ПРОИСХОДИТ С ПОэТОМ ПЕРЕД НАЧАЛОМ ЕГО ПОэТИЧЕСКОГО БыТИЯ?
Філологія - Вісник Донецького інституту соціальної освіти

В. В. ФЕДОРОВ,

Доктор филологических наук, профессор,

Заведующий кафедрой русской литературы

Донецкого национального университета

В статье исследуется специфика литературного произведения как события поэтического бытия. Анализируются процессы отражения и сотворения действительности в художественном произведе­нии. Определяется роль воображения в творческом акте сотворения и отражения действительности.

Ключевые слова: событие поэтического бытия, субъект / объект воображения, фабуль­Ная действительность, лирический субъект, поэт, повествователь, субъект превращенно-Словесного бытия.

Д

Анный вопрос легко заподозрить в некорректности, поскольку, с нашей точки зрения, событие поэтического бытия, будучи превращенным: словесным по типу и непрямым по способу осуществления вследствие этого осуществляет­ся через событие жизни. Это событие совершается в жизненно-прозаической (фабульной) действительности совокупными усилиями фабульных персонажей. Событие жизни, напри­мер, в романе Пушкина «Евгений Онегин» начинается сразу - с монолога Онегина о сво­ем дяде. К этому моменту уже есть большая дорога с ее непременным спутником - пылью, карета, сам Онегин и вообще вся та действительность, в которой есть не только Москва и Петербург, поместья Онегина, Ленского и Лариных, но и «Лондон щепетитльный», Брента, туманная Германия, Геллеспонт с плывущим по нему лордом Байроном и проч. Указав на этот несомненный факт, мы лишь зафиксировали его. Однако он вовсе не является «само собой разумеющимся». Д. С. Лихачев в своей старой, но не устаревшей, статье «Внутрен­ний мир художественного произведения» утверждает, что та действительность, в которой существуют действующие лица, является не «отраженной», но «сотворенной» [1]. Акт тво­рения должен во всяком случае предшествовать событию жизни. Даже у Бога этот акт за­нял целый день. Ясно, что «внутренний мир» создается автором не «предварительно»: его нельзя считать подготовленным к моменту начала события жизни как практической формы превращенного бытия поэта. В рабочих тетрадях Достоевского мы не найдем задания соз­дать вязкое пространство, в котором было бы трудно передвигаться.

Если Д. С. Лихачев прав, и фабульная действительность сотворена, возникают, по край­ней мере, два взаимосвязанных вопроса: каким образом это происходит и когда? Поэт -прежде всего субъект воображения, или воображающий. Воображающий - особый отно­сительно жизненного существа субъект. Воображение - не специфическая способность че­ловека, отличающая его от животных, но вынужденный со стороны воображающего акт. Воображающий - субъект внежизненного бытия, вследствие чего он оказывается перед необходимостью существовать превращенным образом - через существование тех, в кого

©В. В. Федоров, 2011

32

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ЕКОНОМІКИ ТА ПРАВА ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 1 (1)

Или чем он себя вообразил и тем самым превратил. Вместе с субъектом жизненного (жи­вотного) существования он формирует «целое человека» (термин М. М. Бахтина). Человек, которого мы считаем одним субъектом, только наделенным сравнительно с животным «дополнительными» свойствами (в том числе воображением), есть на самом деле «еди­ное в трех лицах»: целое человека, собственно человек (воображающий) и субъект отвле­ченно жизненного существования (животное). Таким образом, Пушкин – не субъект жиз­ненного существования, а «целое Пушкина», в состав которого входит Пушкин-поэт и Пуш­кин – субъект животного существования. «Целое человека» – это, конечно, особая и весьма сложная проблема, которую мы теперь не рассматриваем, но считаем необходимым по­стулировать существование этого субъекта.

В отличие от просто воображающего, поэт является субъектом не языкового, но сло­весного по типу бытия. Вследствие чего он воображает и превращает себя сначала в субъ­ект языкового бытия, а через него – в совокупность фабульных персонажей и жизненно-прозаическую действительность, в которой они пребывают и осуществляют событие жиз­ни. В литературном плане субъект языкового бытия является повествователем, в драма­тическом – исполнителем, в лирическом – лирическим субъектом. Отличие поэта от не­поэта, как видим, является онтологическим по своему характеру. Поэт – не тот, кто овладел суммой умений и навыков, позволяющих ему писать литературные произведения, но тот, кто осуществляет человеческое по своему онтологическому качеству бытие в максималь­но возможной для него степени напряженности. Поэтов мало, людей же, овладевших по­этическим искусством, весьма значительное количество. Но мы теперь говорим не о них.

Высказывание повествователя, учитывая сказанное выше, следует рассматривать не как искусное высказывание на «общерусском» языке, но как свободное высказывание на языке, созданном Пушкиным-поэтом. Таким образом, высказывание повествователя – это «не еще одно» высказывание на общерусском языке, но единственное высказывание на языке, сотворенном Пушкиным. Точнее, поэт создает особую (языковую) онтологическую форму, которая становится основой для языка-речи. Повествователь как субъект Бытия Осуществляется языковой формой, производной от словесной, в качестве субъекта рече­вой Деятельности Повествователь становится субъектом высказывания. Отличительные особенности языка, на котором высказывается повествователь, легко принять за особен­ности самого высказывания. Но, например, лирический субъект является субъектом выска­зывания, очевидно отличном от высказываний на общерусском (национальном) языке. Но в том и другом случае – это не особенные высказывания на одном и том же (общерусском) языке, а два высказывания на двух различных языках. Язык, созданный Пушкиным как ав­тором «Евгения Онегина» является языком, принятым для общения между фабульными персонажами, и этим языком пользуется как Владимир Ленский, который в качестве поэ­та мог отличить ямб от хорея, и няня Филиппьевна, которая даже слов таких не знала, но четырехстопный ямб является таким же объективным признаком ее речи, как и речи дру­гих, более образованных персонажей. Двусложная стопа с ударением на втором слоге есть объективный признак языка-речи, которым владеют все персонажи безотносительно к их просвещенности в области версификации.

Субъект языкового бытия воображает и превращает себя в телесную – жизненно-прозаическую – действительность. Совокупность телесных форм организуется в телесную действительность, не отражающую (не воспроизводящую) телесную действительность Пушкина как субъекта жизненного существования, но онтологически производную от субъ­екта языкового бытия. Особенности фабульной действительности «Евгения Онегина» объ­ясняются онтологическими особенностями языковых форм, превращающихся именно в та­кие телесные формы, в какие способны превращать себя языковые формы.

Итак, Пушкин-поэт является субъектом превращенно-словесного бытия, вследствие чего он осуществляет себя через бытие языкового субъекта, который, в свою очередь, осу­ществляется через существование фабульных персонажей и фабульной действительности. Таким образом, мы ответили на первый вопрос: фабульная действительность появляется (происходит) вследствие акта воображения: субъект ближайшим образом языкового бы­тия воображает/превращает себя в эту действительность и пребывающих в ней субъектов разнообразного телесного существования.

33

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ЕКОНОМІКИ ТА ПРАВА ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 1 (1)

Теперь мы должны ответить на второй вопрос: когда это происходит? Актуальность вопроса объясняется все той же причиной: бытие поэта начинается сразу, следователь­но, наш вопрос: «Что происходит в промежутке между ситуациями «Пушкин – не-поэт» и «Пушкин-поэт»?» некорректен. Попытаемся все же показать, что у него есть основание. Субъект языкового бытия воображает и превращает себя в телесную – пространственно-временную – действительность. Это – самостоятельная ситуация – в том смысле, что в ней осуществляется Только Превращенное бытие языкового субъекта. Сейчас, в этом именно состоянии языкового субъекта, фабульная действительность не обладает Своим Существо­ванием: оно полностью направлено на осуществление бытия языкового субъекта.

Фабульная действительность не является особой сферой сразу, она не создается как самостоятельная, ее необходимость заключается в том, что она осуществляет онтологиче­скую функцию – быть практической формой превращенного бытия языкового субъекта (а через него – поэта). Можно утверждать, что в известном смысле фабульной действитель­ности в рассматриваемой ситуации нет, а есть Только Языковой субъект в своем актуаль­ном превращенном состоянии. «Известный смысл» состоит в том, что фабульной действи­тельности нет как особой, специфической, т. е. как отвлеченно телесной, величины. Языко­вой субъект и телесная сфера соотносятся как творящий (воображающий) и творимая (во­ображаемая) действительность. Этот тип связей и отношений символизируется вертикаль­ной линией. Фабульная действительность в пределах вертикальных связей и отношений не является особой величиной – со своим собственным типом существования, своими целями и способами их достижения.

Однако фабульная действительность Становится Особой сферой. Эта самостоятель­ность (относительная, разумеется) Достигается, а не прямо осуществляется субъектом языкового бытия. Самостоятельность фабульной действительности обусловлена ее отчуж­дением от языкового субъекта и онтологической изоляцией от него. Фабульная действи­тельность «закрывается» от языкового субъекта пространством и временем и образует особую – телесную – сферу, в которой высшей формой существования является жизнь. Та­ким образом, фабульная действительность получает определенную онтологическую само­стоятельность потому, что она отрешается от первичного субъекта бытия и изолируется от него. Фабульная действительность не является самобытной сферой: у нее нет собственно­го источника бытия, поэтому она вынуждена онтологически паразитировать на субъекте языкового бытия. Это отрешение и изоляция является результатом «своеволия» жизнен­ной действительности: она отделяется от субъекта языкового бытия и как бы декларирует свою суверенность.

Итак, фабульная действительность «происходит» в результате своего рода онтологи­ческого предательства субъекта языкового бытия, отделения от него и ухода в специфи­ческое существование. Языковой субъект относительно фабульной действительности как сферы специфически телесного существования определяется теперь не как «творящий», но как «творец», т. е. становится также суверенным – относительно суверенной фабульной действительности – субъектом, именно творцом, создателем – тем, кто сотворил эту дей­ствительность и позволил ей отложиться от себя.

Фабульная действительность есть результат некоторого события, которое предше­ствует, таким образом, ее возникновению, но это особенная ситуация предшествования, т. е. не предшествование во времени, а предшествование самому времени: вне (сверх) время предшествует времени, вне (сверх) пространство – пространству. Время и простран­ство появились вместе с появлением фабульной действительности, и ее появлению/проис­хождению предшествовали события, явившиеся причиной возникновения в частности про­странства и времени как онтологических условий специфически телесного существования, совершающегося в жизненно-прозаической действительности.

Однако поэт с этим фактом не смиряется, но предпринимает попытку снова вовлечь ее в сфере своего поэтического бытия – уже в качестве особой (и особенной). Каким обра­зом это достигается? – При помощи субъекта, которому М. М. Бахтин присваивает термин «целое героя» [2, c. 15]. Целое героя – онтологическая общность, включающая в себя фа­бульного персонажа (субъекта специфически жизненного, «фабульного» существования) и эпического (драматического, лирического) героя – субъекта, осуществляемого поэтиче-

34

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ЕКОНОМІКИ ТА ПРАВА ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 1 (1)

Ским целым (термин М. М. Бахтина). Целое героя – это, разумеется, не «место», в кото­ром сосуществуют фабульный персонаж и эпический герой, а первичный относительно них субъект. Целое героя, таким образом, – это «единое в трех лицах»: целое героя, эпический герой и фабульный персонаж.

Целое героя – результат Третьего События, совершившегося в поэте до начала собы­тия жизни, осуществляющегося в фабульной действительности. Раскрывая роман Пушки­на, читатель воспринимает его как начало бытия Пушкина-поэта. Однако самый факт суще­ствования Онегина есть результат событий, совершившихся в Пушкине, становящемся по­этом.

Подведем предварительный итог. Первое Событие: Пушкин воображает и превраща­ет себя в жизненно-прозаическую (фабульную) действительность и становится субъектом превращенно-словесного бытия. Второе Событие: фабульная действительность отрешает­ся от поэта и становится особой сферой, в которой совершается специфическое в онтологи­ческом плане существование – жизнь. Третье Событие: Пушкин-поэт возвращает фабуль­ную действительность в свое бытие, но уже как особую сферу; формируется целое героя, осуществляемое поэтическим целым, которое образуется вместе (одномоментно) с поэти­ческим целым.

Относительно отделения фабульной действительности от поэта и ее «сворачивания» в особую онтологическую сферу нужно сказать следующее: это нужно рассматривать как Поступок, и поступок предательский. Отложение от поэтического бытия и желание соб­ственного существования является таким поступком, который по отношению к поэту явля­ется (характеризуется) как неэтический, т. е. содержащий в себе нечто недолжное. С одной стороны, это поступок, недолжный относительно поэта: я не с тобой, у меня свое существо­вание; с другой этот поступок приводит в активное состояние поэта, который стремится те­перь возвратить «беглеца» (как «блудного сына») и для этого формирует целое героя.

Описанные события происходят до начала телесного существования, до начала жиз­ни и являются (в частности) причиной жизни. И хотя в жизненно-прозаической (фабуль­ной) действительности событие жизни начинается как вполне конкретное: это не жизнь вообще, а весьма своеобразная жизнь Онегина, приехавшего в полученную по наслед­ству от дяди деревню, встретившего в деревенской глуши Владимира Ленского и проч. Это весьма конкретная история, не претендующая на то, чтобы ее признавали как судь­боносную или хоть как просто значительную. Это весьма обыкновенная (и даже триви­альная) жизнь, и те коллизии, которые в ней встречаются, не содержат ничего, что при­давало бы им особую значимость. С другой же стороны, если принять во внимание те со­бытия, которые были замечены и отмечены, то речь в пределах той основной ситуации, в которой пребывает поэт, идет о том, что жизнь как форма существования появляется в результате какого-то нарушения, и это нарушение было намеренным, т. е. если и не было принято сознательно, то, во всяком случае, отвечало некоторой онтологической пред­расположенности, которая в этом событии и удовлетворяется. У жизни, возникшей таким образом, т. е. в результате отхода от поэтического бытия (предательства). Должно остать­ся чувство вины перед поэтом.

Жизнь, сформировавшаяся как особенный (специфический) тип бытия (как телесный и такая его разновидность, как жизнь), совершающаяся в особенной же онтологической сфере, продолжающей сохранять свою онтологическую изолированность от целого, «за­бывает» о своем происхождении, и с течением времени перестает ощущать свои границы и ситуацию своего происхождения/возникновения. Она перестает ощущаться как специфи­ческая и признается в качестве высшей формы существования. По мере удаления от своего источника (ситуации отрешения от поэтического бытия) актуальность первичной ситуации утрачивается, и жизнь в представлении ее субъектов является особенной, именно высшей формой бытия, которой удостаивается человек, в которой (через которого) жизнь дости­гает своего высшего состояния, обогащаясь духовным элементом. Никакого чувства вины субъект жизненного существования (фабульный персонаж) не переживает, и если он при­знает существование творца, то основное чувство, которое человек к нему испытывает, – это чувство благодарности.

35

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ЕКОНОМІКИ ТА ПРАВА ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 1 (1)

Поэт – субъект превращенно-словесного бытия. Это бытие (и поэт как субъект бытия) является исключительным, и исключительность его проявляется в том, что все происходя­щее со Словом до того «начала», о котором говорит св. Иоанн, происходит в нем и с ним. Он переживает ситуацию происхождения фабульной действительности и происхождения жизни, и в нем жизнь не отходит от ситуации своего происхождения на расстояние, снима­ющее онтологическую тревогу субъекта жизни, а как бы существующего жизненно в при­сутствии покинутого целого.

Поэт, с одной стороны, воображает и превращает себя в специфическую форму (жиз­ненного) существования: жизнь, которую ведут действующие лица романа Пушкина «Евге­ний Онегин», – это жизнь поместного и столичного дворянства, т. е. весьма специфическое жизненное существование сравнительно с той, которая ей предшествовала, и той, которая наступит позже («наша сегодняшняя жизнь» в том числе). С другой же стороны, по причи­не причастности целого героя к внежизненному типу бытия, жизнь как Тип Существования обнаруживает свою онтологическую специфичность – не как исторически конкретная срав­нительно с предшествующей и последующей – тоже жизнью, но онтологически конкрети­зированную жизнь (по сравнению с внежизненным бытием) как произошедшую преступ­ным путем (через онтологическое предательство поэтического целого), что внушает ему чувство вины за преступление (своеобразное, конечно), которое он персонально не совер­шал. Следует добавить, что с субъектом жизни происходит то же, что с жизнью как спосо­бом существования.

Подобно тому, как специфика жизни, обусловленная временем и местом, заслоня­ет онтологическую специфику жизни как типа существования, так и своеобразие субъекта жизни (обусловленную этнически, социально и под.), заслоняет его своеобразие как субъ­екта, существующего жизненным образом. Итак, следует выделить саму жизнь как высший тип телесного существования, осуществляемого субъектом, для которого жизнь является свойственной ему формой бытия, и огромное количество жизненных спецификаций, обу­словленных временем и пространством, различными ситуациями, формирующимися в со­бытии исторически определенной жизни, жизнь средневекового крестьянина в Англии и русского барчука в середине ХIХ в. и под.). Специфика второго рода заслоняет специфику первого рода, жизнь «специфицируется» внутри себя по различным основаниям. Происхо­ждение жизни как определенного типа бытия рассматривается исключительно в пределах телесного рода существования как результат эволюции.

Существование поэта и его бытия восстанавливает исходную ситуацию, сближает (концентрирует) ситуации, отдаленные друг от друга временем, вследствие чего жизнь и сфера жизненного существования оказывается «вправленной» в ситуацию с другими ори­ентирами. Отданность этой фундаментальной онтологической ситуации перестает быть актуальным фактором, поэт – просто по причине своей онтологической активности – как субъект превращенно-словесного бытия – претерпевает все те ситуации, которые претер­пело Слово как первичный субъект бытия, вследствие чего для поэта оказывается актуаль­ной первичная ситуация. Поэт оказывается онтологически и ценностно подготовленным к тому, чтобы разрешить конфликт, причиной которого является его превращенное (=поэти-ческое) состояние. Это состояние не просто «может быть» безотчетным, поэт просто ощу­щает себя поэтом, он только осуществляет поэтическое бытие, ситуации, которые оно фор­мирует (не уклоняется от требований поэтического бытия), и как субъект бытия другого типа, осуществляемого в другой сфере, с другим типом конфликта, являющимся для него актуальным, – все это принимается и не отрицается на основании их онтологической и цен­ностной инаковости.

Поэт не теряется в многообразии жизненных ситуаций, заслоняющих ситуацию соот­ношения жизни и типа бытия, жизнью не являющегося, но имеющего к нему отношение, не просматриваемого «из жизни». Онегин как субъект существования, характерного для «зо­лотой молодежи» первой четверти ХIХ века в России, может не чувствовать за собой ника­кой вины за свои социальные и прочие привилегии, может эту вину чувствовать, но именно в пределах внутрижизненного онтологического контекста. Онегин как субъект Жизни, т. е. такого типа существования, который отличается от поэтического бытия, ощущает свою он-

36

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ЕКОНОМІКИ ТА ПРАВА ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 1 (1)

Тологическую вину за то, что фабульная – жизненно-прозаическая – действительность от­делилась от поэтического целого и тем самым ему себя противопоставила.

В свою очередь, это чувство вины есть практическая форма ощущения своей виновно­сти Пушкиным как субъектом жизненного существования. Пушкин как субъект жизненно­го существования ориентирован относительно других субъектов жизненного существова­ния как ближайшего окружения, так и в каком угодно объеме жизненного существования. Он не покидает жизненной сферы, не выходит из жизненного существования. Относитель­но себя как поэта он ориентирован иначе, а именно как субъект жизни, получившейся, про­изошедшей в результате отказа от словесного по типу бытия, по причине желания «свое­го собственного» существования. По этой причине он чувствует себя онтологически поки­нутым, и чувство вины является своего рода залогом неокончательности этой покинутости, но вместе с тем и фактором онтологической и ценностной активности.

Здесь возникает вопрос, не лишенной некоторой остроты: а не фантазирует ли автор статьи? Это можно проверить. Обратимся к ситуации вражды между Онегиным и Ленским, вспыхнувшей внезапно и закончившейся дуэлью. Пушкин-повествователь тщательно при­водит очевидные доводы о мнимости тех мотивов, которые самому себе приводит Лен­ский, убеждая себя в виновности Онегина. Однако дуэль состоится – к тому же с наруше­ниями дуэльного кодекса. Словом, Пушкин позаботился о том, чтобы скомпрометировать все более или менее разумно обосновываемые мотивы как возникновения ситуации дуэ­ли, так и ее осуществления. Таким образом отводится фабульная (жизненно-прозаическая) мотивация поединка, и тем более становится значимой собственно поэтическая. Пушкин намеренно устраняет жизненные причины, чтобы «обнажить» настоящую, хотя обычно по­этическая ситуация осуществляет себя (и тем самым проявляет) через посредство фабуль­ной. Она-то и воспринимается как последняя и настоящая, делая ненужными все дальней­шие поиски.

Конкретизируется поэтическая причина («наследственность» вражды Онегина и Лен­ского) в «страшном, непонятном сне» [3, с. 161], приснившемся Татьяне. В нем Онегин и Ленский противостоят друг другу как бес и ангел. Эта расколотость поэтического мира, до­веденная до антиномичности (и персонифицированная в действующих лицах) соотносит­ся с Татьяной как автором вторичной фабульной действительности (сон), а ее онтологиче­ское состояние – с потребностью в любви как высшей человеческой ценности. В этой ситуа­ции мы встречаемся с такими субъектами, которые, будучи деятелями, осуществляющими событие поэтического бытия, не являются вместе с тем жизненно-прозаическим лицами; во-вторых, фабульная действительность выступает здесь как место, в котором сталкива­ются антиномичные эпические герои, преобразованные телесными формами в жизненно-прозаические существа. Эти существа определить как ангела и беса можно лишь условно-оценочно, что лишает их действительно им принадлежащего статуса. Пушкин, напротив, фиксирует отсутствие жизненных мотивов для дуэли, тем самым освещая то поэтическое целое, в котором разворачивается поэтическое событие. В этом событии активное участие принимают Онегин-бес и его антипод (положительный двойник) – Ленский-ангел.

В поэтическом целом – другие ориентиры, другие ценности и другие цели, к которым человек фактически причастен; его бытие, становящееся поэтическим в ситуации онтоло­гического восприятия Пушкина-поэта делает эту причастность актуальной. Тем самым че­ловек (вслед за Пушкиным-поэтом) оказывается причастным и к тем ситуациям, которые он персонально никогда не переживал. Рассматриваемая в настоящей работе ситуация яв­ляется одной из важнейших.

Список использованной литературы

1. Лихачев Д. С. Внутренний мир художественного произведения / Д. С. Лихачев // Во­просы литературы. – 1968. – № 8. – С. 74–87.

2. Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества: монография / М. М. Бахтин. – М.: Ис­кусство, 1986. – С. 9–191; 404–412.

3. Пушкин А. С. Евгений Онегин / А. С. Пушкин. – М.: ЭКСМО, 2005. – 383 с.

37

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ЕКОНОМІКИ ТА ПРАВА ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 1 (1)

У статті досліджується специфіка літературного твору як події поетичного буття. Аналізуються процеси відображення та створення дійсності в художньому творі. Визначається роль уяви у творчо­му акті створення та відображення дійсності.

Ключові слова: подія поетичного буття, суб’єкт / Об’єкт уяви, фабульна дійсність, ліричний Суб’єкт, поет, оповідач, суб’єкт перетворено-словесного буття.

The article investigates the peculiarities of a literary work as a phenomenon of poetic being. It analyses the processes of reflecting and constructing of reality in a literary work and defines the role of imagination in the creative act of constructing and reflecting of reality.

Key words: phenomenon of poetic being, subject / object of imagination, plot reality, lyrical subject, Poet, narrator, subject of transformed verbal being.

Надійшло до редакції 8.02.2011.

38