Головна Філологія Вісник Донецького інституту соціальної освіти О ЖАНРОВОЙ СПЕЦИФИКЕ КНИГИ Б. М. ЭЙХЕНБАУМА «МОЙ ВРЕМЕННИК»1
joomla
О ЖАНРОВОЙ СПЕЦИФИКЕ КНИГИ Б. М. ЭЙХЕНБАУМА «МОЙ ВРЕМЕННИК»1
Філологія - Вісник Донецького інституту соціальної освіти

М. Г. СОКОЛЯНСКИЙ,

Доктор филологических наук, профессор,

Член ESRA (Европейской ассоциации шекспироведения)

(Любек, Германия)

Ранняя книга одного из виднейших представителей русской формальной школы Бориса Эй­хенбаума отличается значительным жанровым своеобразием. В первой главе автор упоминает ста­ринную поэму «Ha-Kerav» («Битва»), написанную на иврите его дедом Яковом Эйхенбаумом и со­держащую описание шахматной игры в стихотворной форме. Такая «увертюра» в некоторой степе­ни определяет жанровую поэтику «Моего временника». Различные ситуации современной соци­альной, культурной и литературной жизни исследуются автором с точки зрения их конфликтности. В данной статье ставится цель показать, каким образом мотив «битвы» выполняет объединяющую роль в этой полижанровой книге.

Ключевые слова: русская формальная школа, теория литературы, жанр, стиль, временник, история литературы.

К

Нига одного из лидеров русской формальной школы Бориса Эйхенбаума «Мой временник» увидела свет в 1929 г. и стала популярной в среде специалистов и студентов-филологов. Прошло буквально несколько лет, и в Советском Союзе официозная критика повела фронтальное наступление против формального метода в ли­тературоведении в целом и его виднейших представителей в частности, вследствие чего многие историко-литературные, теоретические и литературно-критические труды талант­ливого учёного, включая и «Мой временник», долгое время вообще не фигурировали в из­дательских планах, а первое издание упомянутой книги превратилось с годами в настоя­щую библиографическую редкость. Новейшее переиздание её состоялось уже на пороге третьего тысячелетия [1].

Теоретик литературы по характеру своего профессионального мышления, Б. Эйхенба­ум как будто бы предвидел, что наиболее острые дебаты при восприятии его книги совре­менной критикой и тем более будущими исследователями могут коснуться её жанрового своеобразия, и на последней странице позволил себе такую ироническую аллюзию: «...В нашей современной критике есть только два жанра: статьи с примечаниями от редакции и без оных. Жанр «без о н ы х» мне редко удаётся, но зато и примечания не всегда удают­ся редакциям...» (139). При беглом прочтении может показаться, что речь здесь идёт всего лишь о форме научного изложения, а вовсе не о жанре завершаемой книги, но подготов­ленный и просто чуткий читатель может, кроме того, услышать в иронически окрашенной фразе скрытый призыв не зацикливаться на вопросе о жанре «Моего временника». Тем не менее полностью проигнорировать этот непростой вопрос вряд ли возможно.

ГВ Первой редакции эта статья была опубликована под названием «Интеграционный мотив в жанровом симбиозе» в международном журнале «Zagadnienia Rodzajow Literackich» (T. LIII, z. 1-2, 2010.  –  S. 141-152).

©М. Г. Соколянский, 2012

68

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2012. № 1 (3)

Некоторое указание на жанровый характер своей достаточно лаконичной книги пред­ложил сам автор уже в её оригинальном названии –  Временник. Применительно к новой и новейшей русской литературе этот термин производил впечатление устаревшего и уже давно практически не использовался. Не случайно же его толкования нельзя найти в спе­циальной справочной литературе: не описан он ни в девятитомной Краткой Литературной Энциклопедии, ни в однотомной Литературной энциклопедии терминов и понятий [2], ни в других русскоязычных справочных изданиях конца прошлого   –  начала нынешнего веков. Стилизованно-архаическое слово присутствует, правда, в знаменитом толковом словаре «живого великорусского языка» Владимира Даля, где первое и основное его значение оха­рактеризовано следующими словами: «хронограф, летопись, описание минувших собы­тий» [3, с. 261]. Притяжательное местоимение первого лица единственного числа, предше­ствующее весьма старому (если не сказать: архаичному) термину на титульном листе кни­ги, указывает на то, что перед читателем не что иное, как описание жизни автора.

Вместе с тем собственно автобиографический слой при всей своей тематической и композиционной важности –  лишь один из нескольких слоёв в этой необычной книге, где встречаем мы и лирические стихотворения автора, написанные им в молодости, и его ли­тературоведческие заметки, и лаконичные отступления не сугубо биографического харак­тера... Для специалиста-жанролога «Мой временник», быть может, как раз интересен пре­жде всего такой необычной жанровой пестротой, притом едва ли не как главный, возника­ет вопрос о путях и способах интеграции очень уж разных жанров и жанровых форм в еди­ное целое на сравнительно небольшом текстовом пространстве.

Известно проницательное высказывание Г. О. Винокура о том, что Б. М. Эйхенбаум «сквозь литературу [4] шёл двумя дорогами» –  как историк литературы и как литератур­ный критик [5, с. 81]. Думается, что количество ведших в указанном направлении дорог может быть удвоено, если добавить к уже названным беллетристический опыт в творче­стве Эйхенбаума [6, с. 445-446] и его очень своеобразное автобиографическое произведе­ние «Мой временник».

Первый раздел этой книги называется «Словесность» и снабжён довольно точным указанием: «Из автобиографии», а первая глава раздела представляет нам «Отрывки из родословной» автора и называется необычно –  «Гакраб». Для большинства читателей «Моего временника» это совершенно незнакомое слово представляло загадку. Ведёт рас­сказ о своей родословной Б. Эйхенбаум, начиная с середины восемнадцатого столетия, но главным персонажем главы является его дед Яков Эйхенбаум (Гельбер), имя которого и поныне довольно часто упоминается в трудах по истории еврейской культуры [7, с. 516-517]. Математик и педагог, обладал он, несомненно, и недюжинным поэтическим даром. В 1839 г. была им написана (на древнееврейском языке), а через год в Лондоне «ижди­вением одесского негоцианта Соломона Гуровича» (32) опубликована отдельной книгой его эпическая поэма «Гакраб» (Ha-Kerav). Через семь лет в Одессе она была издана в пе­реводе на русский язык (с параллельным оригинальным текстом); перевод был выпол­нен одесским нотариусом и литератором Осипом Рабиновичем2. Слово «гакраб» в пе­реводе с древнееврейского означает «битва», а объектом эпического описания в поэме явилась шахматная партия –  битва чёрных и белых фигур на шестидесяти четырёх клет­ках шахматной доски.

Думается, что такой зачин для своей книги был выбран Б. Эйхенбаумом совсем не случайно. С чисто содержательной стороны обращение к деду и его поэме можно расце­нивать как прочерчивание немаловажной для автора семейной литературно-творческой традиции, хотя, по собственному признанию учёного, для него самого «литература в дет­стве не была задумана» (47). Но если взглянуть на «Мой временник» в согласии со «специ-фикаторскими»  позициями  Эйхенбаума-литературоведа,  можно  проследить  иную,

2Живший в Одессе еврейский литератор Осип Рабинович (1817-1869) приобрёл популярность, главным образом, благодаря издававшемуся им в 1860-61 гг. еврейскому еженедельнику «Рассвет» («Разсветъ»), выходившему на русском языке, и ряду выступлений в одесской прессе. См. подроб­нее: Steven J. Zipperstein. The Jews of Odessa. A Cultural History, 1794-1881.   –  Stanford, 1985.   –  Р. 96-107.

69

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ.
____________________________ Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2012. № 1 (3)________________________________________

Содержательно-формальную функцию первой главы, определяющей в какой-то мере по­строение всего временника.

Поэма «Гакраб» представляла собой не просто конкретное описание в стихотвор­ной форме одной шахматной партии, но олицетворение прямого конфликта между белы­ми и чёрными фигурами, поединка с чётко очерченной противоположностью стратегий играющих (воюющих) сторон. Заключение о том, что шахматная партия могла послужить Эйхенбауму-внуку источником для интересных метафор было бы, пожалуй, несколько ско­роспелым и неточным. Хотя в его тексте и можно отыскать немало ярких метафор3, всё же следует признать, что значение поэмы Эйхенбаума-деда для «Моего временника» прояв­ляется в более глубоких слоях рассматриваемого произведения.

При всём разнообразии задействованных в книге жанровых форм, помимо стилевой общности, просматривается ещё одно немаловажное качество текста, проходящее через весь временник. Это качество можно назвать антиномичностью, обеспечивающей опреде­лённый драматизм, наличие внутреннего конфликта   –  пружины действия, напряжённость повествования. Такая антиномичность способствовала заострению тех столкновений раз­ного рода противоположностей в книге, которые привлекали особое внимание внука соз­дателя «Гакраба» и в истории культуры, и в языке, и в художественной литературе.

Разумеется, создавая временник, молодой литератор не прошёл и мимо острых углов, противоречий, противостояний в собственной жизни. Иногда эти противостояния фиксиру­ются в совершенно неожиданных ситуациях. Так, занимавшийся в молодости музыкой, ав­тор упоминает о стоящем в его комнате рояле «Бехштейн», о их «неблагополучных отно­шениях» друг с другом, доходя до выразительной персонификации неживого инструмен­та: «Мещанин Бехштейн скалит на меня свои жёлтые зубы...» (44-45). Но среди описывае­мых в «Моём временнике» всевозможных, чреватых ситуацией поединка противоречий   –  истинных и мнимых   –  автобиографические зарисовки вовсе не превалируют. Внимание ав­тора чаще приковывают более общие и более важные моменты.

Так, в главе «Путешествие по Европе» Б. Эйхенбаум описывает начало своего обуче­ния на историко-филологическом факультете Петербургского университета. Наиболее зна­чимой событийностью в жизнедеятельности факультета тех лет представляется ему «борь­ба двух культур: славяно-русской и романо-германской» (50). «Так и назывались два Враж­дующие (выделено мной. –  М. С.) Отделения историко-филологического факультета. Пер­вая культура строилась на церковно-славянском языке и памятниках древнерусской пись­менности; вторая –  на провансальских трубадурах, немецких миннезингерах и на завет­ном имени Данте» (50). Вопреки возможным читательским ожиданиям, автор не позволя­ет себе задержаться на подробном описании становления своих специальных филологиче­ских интересов, литературных симпатий и антипатий в очерченном конфликтном поле, но рельефно, хоть и достаточно сжато, описывает разные стороны этой враждебности   –  пло­хо скрываемой конфликтности, в какой-то мере отражающей новую стадию уже ставшего к тому времени традиционным для российской культуры идейного спора западников со сла­вянофилами.

Выявление такого рода конфликтных полей, обнажение не просто разных точек зре­ния, но и их противоборства рассеяно по всей книге. Поскольку это был временник лите­ратора и прежде всего литературоведа, большей частью эти поединки идей обнаружива­ются в художественных произведениях и, что не менее важно, в научном изучении исто­рии литературы.

Один из разделов сочинения Эйхенбаума называется кратко и точно: «Наука». Уже сделанное как бы походя лаконичное замечание о несходстве «научных и религиозных за­дач» (67) даёт представление о привлекающей автора антиномичности. Тем более свой­ственен ему интерес к таким противопоставлениям в методологических размышлениях о литературоведении как Науке, которые возникают ещё в студенческие годы.

Среди первых выявленных им противопоставлений привлекает внимание соотно­шение двух научных дисциплин: истории литературы и теории литературы. В этом сопо-

3Примером может служить, например, вторая фраза в описании Васильевского острова в Пе­тербурге: «Весь остров   –  система параллельных и перпендикулярных проспектов. Население живёт здесь по законам начертательной геометрии...» (46).

70

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2012. № 1 (3)

Ставлении молодого Эйхенбаума интересовало не столько их скрытое противостояние, на поверку оказывающееся достаточно условным, а их взаимодействие и взаимодополняе­мость. С одной стороны, «вне теории нет исторической системы», с другой –  «всякая тео­рия... необходима для того, чтобы выделить и собрать в систему нужные факты, и только» (61). Закономерность разделения литературоведения на две разные научные дисциплины для автора «Моего временника» очевидна, но интересует его не столько различие, сколь­ко взаимосвязь теории и истории.

В той же главе есть и ещё одно сопоставление, ещё не столь значительное с точки зре­ния ряда университетских педагогов Эйхенбаума: история литературы с повышенным вни­манием к «литературной эволюции», с одной стороны, и ставящее новые вопросы «совре­менное положение нашей литературы» (63), с другой. Здесь не может не просматриваться чисто внешняя антитетичность, однако особенно важна для автора диалектическая связь разных историко-культурных периодов, поскольку история, по его глубокому убеждению, представляет собою «особый метод изучения настоящего при помощи фактов прошлого» (62). Аналитическое противопоставление двух разных по материалу объектов изучения в конечном итоге порождает эффект желанного синтеза.

Одна из рано осознанных Эйхенбаумом несовместимостей заключалась в бытовании любительства и профессионализма как в литературе, так и в историко-литературном зна­нии. Любительство в литературе (в его крайнем варианте –  графомании) было сатириче­ски изображено Эйхенбаумом-прозаиком в недооценённой до сих пор повести «Маршрут в бессмертие. Жизнь и подвиги чухломского дворянина и международного лексикографа Николая Петровича Макарова». В «Моём временнике» автора больше занимаетлюбитель-ство в гуманитарной науке, будь то история культуры в широком смысле или собственно история литературы. Там, где любитель настойчиво ищет обязательного ответа на вопрос «почему?», професиональный историк отвечает, по мнению автора книги, «только на во­прос   –  “что это значит”» (67).

Впрочем, рассуждая и об этой антиномии, Эйхенбаум обращается за примерами к фактам истории отечественной литературы, в частности к творчеству Льва Толстого, чей ро­ман «Война и мир» «явился вызовом» по отношению к разношёрстной журнальной белле­тристике своего времени (69). В тот же ряд попадает отношение А. Фета к так называемой «журнальной поэзии».

Цитируя то место в «Воспоминаниях» А. Фета, где речь заходит о массовом приходе разночинцев в русскую литературу в середине девятнадцатого столетия, исследователь за­остряет внимание на интересной оппозиции: «...Сама дворянская литература дошла в сво­ём увлечении до оппозиции коренным дворянским интересам, против чего свежий, неиз­ломанный инстинкт Льва Толстого так возмущался» (90). Объяснение такой общественно-эстетической позиции молодого Толстого –  сюжет особый, занимавший автора в его кни­гах о Льве Толстом; в рамках предложенной темы хотелось бы обратить внимание на дру­гое  –  постоянное нащупывание в истории литературы моральных и эстетических противо­стояний.

Сам автор временника располагал подобные примеры под предложенной им и из­любленной рубрикой «литературный быт», находя в этом своеобразном быте особую кон­фликтность, представляющую интереснейший материал для исследователя. Притом он предостерегал читателя своей книги от восприятия приведённых фактов как единичных. Вспомнив, например, полемику Страхова с Шелгуновым, выступление в «Современнике» Чернышевского со статьёй «Литературная собственность (Фантазия)» и пр., автор «Моего временника» с полным основанием подчёркивает, что русские журналы конца 1850-х  –  на­чала 1860-х годов «пестрят статьями на тему о литературной профессии, о журналистике, о литературной собственности и т. д.» (90). Причём здесь наибольший его интерес вызыва­ет даже не количество материалов на определённую тему, а высокий накал полемики, по­единок взглядов.

Рассуждения о литературном профессионализме и дилетантизме потребовали от ис­следователя ещё более глубокого историко-литературного разреза, и Б. Эйхенбаум отправ­ляется за примерами релевантных споров к русской литературе первой трети девятнадца­того века   –  времени зарождения литературного профессионализма в России. Так, его чрез-

71

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2012. № 1 (3)

Вычайно нтересуетспор молодого Пушкина с его друзьями К. Рылеевым и А. Бестужевым, относящийся к первой половине 1820-х годов. Центральный вопрос спора касается роли «покровительства» в судьбе отдельного писателя, его творчества и состояния литературы в целом. Сам по себе этот острый вопрос достаточно часто обсуждался да и поныне заслужи­вает, наверное, специального разговора, тем более   –  с учётом почти двухвековой последу­ющей истории русской (да и только ли русской?) литературы. В данном случае хотелось бы подчеркнуть иное – пристальное внимание автора «Моего временника» именно к таким, значительным столкновениям мнений в литературе прошлого.

Уходя от распространённого в ту пору упрощённого (в крайней точке –  вульгарного) социологизма, Эйхенбаум проявляет интерес к тактике борьбы Пушкина за своё писатель­ское достоинство, за свою профессиональную независимость. Слово «борьба» ещё раз подчёркивает не только сложность задачи, с которой столкнулся в 1820-30-е годы великий поэт, но и понимание молодым исследователем –  на столетней дистанции –  характерно­сти таких конфликтных точек как опорных пунктов при изучении историко-литературного процесса.

Впрочем, при преимущественном, казалось бы, обращении к историко-литературному материалу в нескольких частях временника, где преобладает форма литературоведческо­го очерка, Б. Эйхенбаум не забывает о той литературной атмосфере, в которой сам он жил и трудился. Пристальное внимание к современной литературе вообще было свойственно большинству русских формалистов. Критический темперамент Эйхенбаума, нисколько не повредивший его отточенному аналитизму, дал себя также знать в ряде публикаций лите­ратуроведа в Литературно-критическом Разделе выходившего в 1924 г. журнала «Русский современник» –  незабываемого и, осмелюсь предположить, непревзойдённого образца литературного и общественно-политического журнала прошлого века4. В качестве примера можно сослаться хотя бы на статью молодого формалиста о сочинениях В. В. Вересаева. Не менее иронична и убедительна была реплика Эйхенбаума в ответ на возмущённое письмо «обиженного» Вересаева, которое журнал оперативно опубликовал, дав также возмож­ность заключительного комментария своему постоянному автору-опоязовцу.

Характерная для корифеев русской формальной школы и их последователей близость к русскому футуризму как литературному течению, их интерес к поэзии футуристов нашли своё отражение и в «Моём временнике», причём здесь автора интересует опять-таки не столько суть «литературно-бытового сдвига», произведённого футуристами, сколько мо­мент столкновения разных эстетических позиций –  резкое проивостояние молодых футу­ристов по отношению к эстетическим позициям т. н. «жрецов искусства» –  мэтров поэзии канонизированного уже на рубеже XX–XXI вв. т. н. Серебряного века. Лаконичное рассу­ждение об этом эпизоде культурной истории вписано автором временника в более об­щую проблему литературного профессионализма, чреватую в разные эпохи поводами для принципиальных, порою ожесточённых литературных споров.

Бурная, богатая полемическими столкновениями литературная жизнь Санкт-Петербурга времён молодости автора «Моего временника» передана в разделе «Стихи и стихия» (семантическая антитеза созвучных слов слышится и в названии) фрагментарно, точечно. Эйхенбаум пишет о столичном городе, что тот «был засеян символистами... Потом по мостам и проспектам стали ходить акмеисты и футуристы...» (53). Он рассуждаето раз­личных литературных течениях как человек, писавший смолоду во множестве стихи, но не примнувший ни к одной литературной партии, однако и в соотношении разных групп ощу­тима полемическая напряжённость, в какой-то степени совпадающая с социальной напря­жённостью: «Приближалось время восстаний и кризисов» (54). Отзвуки той напряжённо­сти прослушиваются и в приведённых в этой главе юношеских стихах автора, в частности, в стихотворениях «Убийственные дни...» и «Кони огненные сорвались...» (58-59).

В автобиографическом слое книги возникает ещё одна небезынтересная оппозиция   –  музыка и литература: «музыка была задумана в детстве, но неудачно» (42) и «литерату­ра в детстве не была задумана» (47). Хотя в дальнейшем автор ощущает и немаловажную

4В 1924 г. вышло всего четыре номера этого яркого и разнообразного по материалу журнала, после чего он был закрыт властями и вскоре превратился в библиотечный раритет.

72

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2012. № 1 (3)

Общность между двумя разными видами искусства, но первоначально они сопоставлены всё по тому же принципу антиномичности: одно увлечение вытесняет другое. Когда в гла­ве «Путешествие по Европе» литература, потеснив другие темы, выдвигается в центр рассу­ждений автора, снова вспоминаются им сочинение Эйхенбаума-деда «Гакраб», описанная в поэме шахматная партия, «неудачный», по мнению внука, русский перевод поэмы, вы­полненный Осипом Рабиновичем, и пр. Всё это лишний раз доказывает неслучайность об­щего зачина книги, посвящённого эпической поэме о шахматном поединке.

Не только многотемность, но и разножанровость «Моего временника» выдаёт тот вы­сокий градус художественных поисков, который определялся, по выражению Лидии Гинз­бург, ученицы Б. Эйхенбаума, его незаурядной «энергией творческого ума» [8]. Заметные отличия между использованными жанровыми формами снимают, по-видимому, всякую возможность говорить в данном случае о циклизации5 и её конкретных средствах, но по­зволяют выявить иные факторы целостности этого необычного текста.

Разумеется, очень важным фактором является наличие единой фигуры автора –  по­вествователя и мемуариста; на его жизнь, как на стержень, нанизаны и описанные эпизо­ды из жизни, и отдельные мемории, и эссеистические рассуждения, и литературные реми­нисценции, и даже собственные стихотворения автора. В единое целое объединяет столь разнородный текст и индивидуальный авторский стиль, цементирующий весь текст и за­служивающий, по-видимому, не просто внимания, а специального лингвостилистическо-го изучения.

Помимо всего этого, хочется подчеркнуть значение ещё одного, не столь типичного, быть может, для литературы начала двадцатого века приёма. Не педалируется, тем не ме­нее проходит через всю книгу будто заимствованный из старой эпизации шахматной пар­тии лейтмотив, выполняющий жанрово-интеграционную функцию в разнородном тексте.

Начав с воспоминания о поэме своего деда «Гакраб», в стихах повествующей о шах­матном поединке, Б. М. Эйхенбаум на протяжении всей своей лаконичной книги, где речь идёт о предметах, весьма и весьма далёких от шахмат, в каждой главе выявляет и акцен­тирует разного рода поединки или противопоставления. Таковые могут проявляться в со­бытиях общественной жизни, в литературно-журнальной полемике, в истории литературы, в литературоведческой науке, в спорах конкретных творческих групп или принципиальных несогласиях отдельных литераторов друг с другом и т. д. Экспликация такой антиномично­сти создаёт в книге, несмотря на её внешне спокойный, по преимуществу академический стиль изложения, атмосферу повышенного драматического накала, превращающего «Мой временник» из «хронографа, летописи, описания минувших событий» (В. Даль) в напря­жённый рассказ не столько о личности автора, сколько о литературе, о культуре, о слож­ном и драматическом времени.

Список использованной литературы

1. Эйхенбаум Б. М. Мой временник. Художественная проза и избранные статьи 20-30-х годов / Б. М. Эйхенбаум.   –  СПб.: ИНАПРЕСС, 2001.   –  656 с. (Дальнейшие ссылки на изу­чаемую книгу даются в тексте статьи по этому изданию; в скобках указываются страницы).

2. Литературная энциклопедия терминов и понятий / гл. ред. А. Н. Николюкин. –  М.: НРК «Интелвак», 2003.   –  1600 стб.

3.Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. / В. Даль.  –  Т. 1.   –  М.: Гос. Изд-во иностранных и национальных словарей, 1955.   –  699 с.

4. «Сквозь литературу»   –  название одной из ранних книг Б. Эйхенбаума (Б. Эйхенбаум. Сквозь литературу: сб. Статей.   –  Л.: Academia, 1924.   –  278 с).

5. Винокур Г. О. Филологические исследования / Г. О. Винокур. –  М.: Наука, 1990. –  452 с.

6. Соколянский М. Г. Повесть Б. М. Эйхенбаума «Маршрут в бессмертие» как опыт фи­лологической прозы /М. Г. Соколянский   //  «Russian Literature».   –  LVIII.   –  Amsterdam, 2005.   –  Р. 445-466.

5Проблема циклизации входила в круг интересов Эйхенбаума-литературоведа. Достаточно вспомнить, к примеру, его рассуждения о романе Лермонтова «Герой нашего времени» как «цикле повестей». См.: Эйхенбаум Б. О прозе.   –  Л.: Советский писатель, 1969.   –  С. 263-265.

73

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2012. № 1 (3)

7. Encyclopaedia Judaica: in 16 vols., vol. 6.   –  Jerusalem, 1971. – Р. 516-517; Меламед Е. Известный Эйхенбаум.../ Е. Меламед   //  Труды по иудаике.   –  Вып. 3.  –  СПб.: Петербургский еврейский университет, 1995.   –  С. 79-90.

8. Гинзбург Л. Я. Энергия творческого ума (к 100-летию со дня рождения Б. М. Эйхенба­ума) / Л. Я. Гинзбург   //  Литературная газета. –  М., 1986.   –  № 44.   –  29 октября.

Рання книга одного з найвизначніших представників російської формальної школи Бориса Ей-хенбаума відрізняється значною жанровою своєрідністю. У першій главі автор згадує старовинну по­ему «Ha-Kerav» («Битва»), яку було написано на івриті його дідом Яковом Ейхенбаумом і яка міс­тить віршований опис гри у шахи. Така «увертюра» деякою мірою визначає жанрову поетику «Мое­го временника». Різноманітні ситуації сучасного соціального, культурного та літературного життя до­сліджуються автором з точки зору їх конфліктності. У цій статті ставиться мета показати, яким чином мотив «битви» виконує об’єднуючу роль у цій поліжанровій книзі.

Ключові слова: російська формальна школа, теорія літератури, жанр, стиль, часопис, істо­рія літератури.

The early book of one of the leaders of Russian Formalist school Boris Eikhenbaum is marked by considerable genre diversity. In the first chapter the author mentions an old poem «Ha-Kerav» («Battle»), which was written in Hebrew by his grandfather Jakob Eikhenbaum and contains the description in verses of a chess game. Such the «overture» determines to some extent the genre poetics of «My Chronicle». The various situations in the contemporary social, cultural and literary life are explored by the author from the standpoint of their Conflictness. The main goal of the essay is to show how the motif of «battle» plays an integrative role in the Polygenre Book.

Key words: Russian formalist school, theory of literature, genre, style, annals, history of literature.

Надійшло до редакції 8.06.2012.