Головна Філологія Вісник Донецького інституту соціальної освіти СВОБОДА ИЛИ РАБСТВО, СЛОВО ИЛИ ДЕЛО? ОБ ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОСТИ ЗНАЧЕНИЯ «СЛАВЫ» В ДРАМЕ ЛЕСИ УКРАИНКИ «ОРГИЯ»
joomla
СВОБОДА ИЛИ РАБСТВО, СЛОВО ИЛИ ДЕЛО? ОБ ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОСТИ ЗНАЧЕНИЯ «СЛАВЫ» В ДРАМЕ ЛЕСИ УКРАИНКИ «ОРГИЯ»
Філологія - Вісник Донецького інституту соціальної освіти

Т. БАРОТИ,

Доктор филологических наук,

Профессор кафедры русского языка и литературы

Института славянской филологии Сегедского университета (Венгрия)

В статье исследуется специфика интерпретации понятия «слава» в произведениях украинской и русской литератур. В данном контексте акцентируется внимание на основном конфликте драмы Леси Украинки «Оргия» и трактовке писательницей понятий «слава», «вдохновение», «творчество».

Ключевые слова: художественное миропонимание, лирический герой, идейно-литературный Источник, символ, культурная традиция, образ поэта-пророка.

С

Овременный исследователь истории украинской литературы Оксана Пахлевская в своей недавно появившейся монографии в главе, трактующей творчество Леси Украинки, залог модернистских стремлений украинской поэтессы видит в ее бунте против традиций народничества, царской империи и православия [1, с. 662]. Автор монографии, вершиной художественных достижений справедливо считает драматические произведения украинской поэтессы, но, анализируя их, О. Пахлевская совершенно игнори­рует последнюю драму поэтессы, написанную в Египте в 1913 г., т. е. в год смерти автора   –  драму «Оргия». Между тем эта драма украинской поэтессы способна открыть немножко отличающуюся от приведенной выше перспективу отношений Леси Украинки к творениям своих предшественников, главным образом, к творчеству основоположника «народниче­ства» Тараса Шевченко. Для более полного осмысления идейного содержания последне­го драматического произведения Леси Украинки считаем необходимым указать и на скры­тые, но существующие связи художественного миропонимания выдающейся украинской поэтессы с крупнейшими представителями русской и мировой литературы –  с Пушкиным и Гоголем. Мотивировкой, среди других аргументов, может служить тот факт, что в творче­стве Леси Украинки мы находим аналогичное с Пушкиным явление, указанное в знамени­той речи Достоевского о Пушкине: явление протеизма, т. е. обращения к истории и куль­туре разных стран и народов, как это обнаруживается в тематике и сюжете драматических произведений писательницы. По аналогии с Пушкиным, в драмах Леси Украинки за чужим сюжетом всегда звучит актуальное, свое, украинское содержание, как и в случае «Оргии», в основе которой лежит античный сюжет из греко-римской истории.

Как известно, создателем-«отцом» индивидуальной, авторской украинской литерату­ры был Иван Котляревский. Год издания первых трех глав «Энеиды» Котляревского, этой шуточно-веселой, бурлескной поэмы   –  1798 г.   –  считается началом, годом рождения укра­инской литературы. Но первое выражение самостоятельного, отличающегося от русского, оригинального украинского взгляда на жизнь и ракурса ее изображения обнаруживается

© Т. Бароти, 2012

91

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2012. № 1 (3)

Только в творчестве крупнейшего национального поэта Тараса Шевченко. Исследователь украинской истории и культуры Орест Субтельный пишет по поводу творчества Ивана Кот-ляревского: «...Сам автор не отдавал себе отчета в том, что в языковом и литературном от­ношении его произведение явилось поворотным пунктом. Ему по-прежнему казалось, что украинский язык (который он очень любил и на котором продолжал писать) годится лишь для комических эффектов. В пригодности этого языка для «серьёзной» литературы Котля-ревский так и не переставал сомневаться до конца своих дней» [2, с. 295].

Трактуя немного далее –  творчество Траса Шевченко, О. Субтельный пишет о глав­нейшем открытии украинского поэта: «Стало быть, незачем украинцам зависеть от велико­лепного в литературном отношении, но чужого русского языка   –  у них, украинцев, есть все возможности по-своему осмыслить важнейшие проблемы бытия. Так поэзия Шевченко, по сути, стала первой декларацией о независимости Украины   –  независимости литературной и интеллектуальной. Однако и круг интересов Шевченко, и влияние его поэзии, разумеет­ся, далеко выходили за пределы сугубо литературные. Бывший крепостной никогда не за­бывал своих «знедолених братів». Громоподобным тоном библейского пророка он обли­чал крепостников-эксплуататоров» [2, с. 295].

В дальнейшем для рассмотрения и интерпретации драмы Леси Украинки «Оргия» бу­дет иметь большое значение рассмотрение значения и функции пророка в стихотворении Шевченко «Пророк», а также рассмотрение сточки зрения творческой позиции украинско­го поэта его отношения к своему крупному современнику земляку, ставшему русским пи­сателем, Гоголю. Орест Субтельный пишет по этому поводу: «Художественные достиже­ния Шевченко поставили также под сомнение пример Гоголя и других подобных литера­торов   –  украинцев по происхождению, которые полагали, что талантливый украинец, если он хочет завоевать литературную Славу И Успех, Непременно должен стать русским писате­лем» [2, с. 300].

Фигурирующая и в приведенных выше цитатах из книги историка культуры пробле­матика культуры, призвания пророка –  национального поэта, а также выделенных курси­вом «славы» и «успеха» является определяющей и проблематики, смысла драматическо­го произведения Леси Украинки «Оргия». Действие последней драмы поэтессы происхо­дит в Греции, в городе Коринфе во время продолжающейся в жизни уже нескольких по­колений оккупации римской империей. Само собой разумеется, что исторический сюжет, взятый из истории классической античности, приобретает метафорическое значение, акту­альное звучание, становясь выражением всегда и везде выражавшихся свободолюбивых стремлений Леси Украинки.

Аналогичные свободолюбивые стремления в лирике Леси Украинки получают бо­лее прямое, лирически-непосредственное выражение агитационно-революционного ха­рактера, как в стихотворениях «Мой путь», «Предрассветные огни», в стихотворениях цик­ла «Слезы-перлы» («О милая родина! Край мой желанный!», «В слезах я стою пред то­бою Украина...», «Все наши слезы мукой огневою...»), в стихотворениях цикла «Неволь­ничьи песни» и др. Указанные стихотворения, выражающие свободолюбивые стремления целой нации как культурно-религиозного коллектива, воплощенные трибуном –  лириче­ским героем, своим пафосом и содержанием, несомненно, восходят к радикальным иде­ям французской революции, выражениям и первым воплощением которых являются уже многие стихотворения основоположника «народничества» в украинской литературе: Тара­са Шевченко. Окончание стихотворения Шевченко «Завещание» звучит как перифраза гим­на французской революции, «Марсельезы»:

... А покуда

Я Не знаю бога

Схороните и вставайте,

Цепи разорвите,

Злою вражескою кровью

Волю окропите... [3, с. 353].

В стихотворении 1844 г. «Гоголю» Шевченко, обращаясь к своему соотечественнику, ставшему русским писателем, задачу представления и выражения украинских националь-

92

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2012. № 1 (3)

Ных стремлений и интересов берет на себя: как бы распределяя роли, за Гоголем призна­ет один смех, а за собой   –  плач:

Ты смеёшься, а я плачу, Друже мой великий! [3, с. 271]

Присваивая себе плач, а Гоголю один только смех, Шевченко как бы указывает на то, что выразителем основных украинских народных стремлений является он, ведь душа на­рода   –  как об этом пишет и сам Гоголь в своей рецензии на книгу Максимовича «О малоро-сийских песнях»   –  выражается в народных песнях, где основным чувством (мотивом) явля­ются грусть и тоска. С другой стороны, присваивая Гоголю смех, Шевченко как бы отодви­гает Гоголя   –  с точки зрения жгучих, насущных проблем Украины   –  на второй план, уделяя ему место рядом с Котляревским, о котором мы выше привели цитату из работы Субтель­ного. В стихотворении, обращенном к Гоголю, Шевченко перечисляет и причины своего плача, т. е. бедствия своей Украины:

...Не услышит вольных пушек

Сторона родная.

Не зарежет батько любимого сына

За свободу, честь и славу

Своей Украины.

Не зарежет, а выкормит

Да царю на бойню

И отдаст: «Примите, дескать,

Нашу лепту вдовью»

Он отдаст царю-престолу

Да немцам   –  собакам...

Что же, пусть их!... А мы будем

Смеяться и плакать [3, с. 271].

Приведенная из стихотворения Шевченко цитата важна для толкования драмы Леси Украинки «Оргия» как один из важнейших идейно-литературных источников, традиций. Ведь кроме упоминания литературного аспекта («смех и слезы»), важного для украинской культуры, в приведенном отрывке изображается и основополагающий и в драматическом конфликте мотив предательства, отрицания прежде значимых, действенных культурных ценностей, регулирующих коллективное и индивидуальное поведение людей. Приведен­ное в цитате, случившееся в «стороне родной», будь оно в отрицательной или в положи­тельной форме, свидетельствуето предательстве, об отрицании когда-то устойчивых вну­тренних законов («Не зарежет... И отдаст...»), для пошлого настоящего не представляющих собой ориентира истинного, аутентичного поведения. О постепенной потере аутентичных, внутри человека действующих законов и в результате окончательного предательства на­ступившем наказании пишет Шевченко в стихотворении «Пророк» 1848 г.:

...Но люди злобны и лукавы!

Они святую божью славу

Растлили... и чужим богам

Воздали жертву! Осквернились!

И мужа свята... Горе вам!

На стогнах камнями побили.

И праведно господь великий,

Как на зверей свирепых, диких [3, с. 271]

Оковы повелел ковать,

И тюрьмы тяжкие копать

И  –  род лукавый и жестокий! Взамен

Смиренного пророка…

Он повелел царя вам дать! [3, с. 487]

93

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2012. № 1 (3)

Приведенные выше два стихотворения Шевченко –  «Гоголю» и «Пророк» –  связаны не только названием символа рабства наказания –  «царя», но и причинами, вызвавшими такое заслуженное положение, т. е. мотивом духовной и душевной низости, неблагодар­ности, пошлости и прежде всего предательства, сточки зрения культурно-религиозной са­мого низкого и преступного человеческого поступка.

Указанные мотивы художественного творчества, славы, истины, а также предатель­ства и пошлости являются основными и в драме Леси Украинки «Оргия». В связи со ска­занным Тарасом Шевченко о Гоголе и о гоголевском смехе надо отметить, что сам Гоголь в начале седьмой главы своих «Мертвых душ», характеризуя свой творческий метод, мотив «смеха» связываетс мотивом «слез»: «И долго еще определено мне чудной властью идти об руку с моими странными героями, озирать всю громадно несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы!» [4, с. 139]. И немного рань­ше Гоголь с горечью указывает на причину непонимания своего «высокого, восторженного смеха»: «... Ибо не признает современный суд, что много нужно глубины душевной, дабы озарить картину, взятую из презренной жизни, и возвести ее в перл созданья; ибо не при­знает современный суд, что высокий, восторженный смех достоин стать рядом с высоким лирическим движеньем и что целая пропасть между ним и кривляньем балаганного ско­мороха» [4, с. 139].

Различие художественного миропонимания Шевченко и гоголевского миропонима­ния заключается, однако, не столько в их разном понимании комизма и смеха, сколько в их отличающемся друг от друга понимании истины, связанной с государственностью. Для Го­голя, как и для Пушкина, «государственная истина» заключается в аристократическом мо­нархическом принципе, как он об этом пишет в десятом письме своих «Выбранных мест из переписки с друзьями»: «О лиризме наших поэтов».

Известно, что вслед за трагическими событиями подавления декабристского восста­ния Пушкин в стихотворении «Стансы» 1826 г. мотивы «славы», «добра» и «правды» свя­зывает с именем царя Петра I, таким образом, наставляя и побуждая современного ему на­следника престола следовать деяниям великого предшественника:

В надежде славы и добра Гляжу вперёд я без боязни: Начало славных дней Петра Мрачили мятежи и казни.

Но правдой он привлек сердца, Но нравы укротил наукой...

Семейным сходством будь же горд;

Во всем будь пращуру подобен... [5, с. 342].

В приведенном выше отрывке из стихотворения Шевченко «Пророк» людей, растлив­ших «святую божью славу» и убивших пророка поэт называет «злобными и лукавыми», сравнивая их со «зверями дикими и свирепыми». Гоголь, в указанном выше втором пись­ме из восемнадцатой части «Выбранных мест...» пишет о справедливости высшего указа­ния монарха и о порочном, несовершенном выполнении его «внизу»: «Вот уже почти пол­тораста лет прошло с тех пор, как государь Петр I прочистил нам глаза чистилищем просве­щения европейского, дал в руки нам все средства и орудия для дела, и до сих пор остают­ся так же пустынны, грустны и безлюдны наши пространства... Сверху раздавались иногда такие вопросы, которые свидетельствуют о рыцарски великодушном движенье многих го­сударей... Указ... есть не более как бланковый лист, если не будет снизу такого же чистого желания применить его к делу той именно стороной, какой нужно и какой следует и какую может прозреть только тот, кто просветлен понятием о справедливости божеской, а не че­ловеческой. Без того всё обратится во зло» [6, с. 129]. Приведенная позиция Гоголя отли­чается от пушкинской, ведь пушкинская аристократическая позиция поэта-пророка всегда представляет собой провозглашение божественной трансцендентной истины, и хотя зна­ет о пошлости и испорченности «толпы», поэт-пророк резко отделяется от нее, зависит ис-

94

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ.
____________________________ Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2012. № 1 (3)________________________________________

Ключительно от одной высшей истины. Заканчивая свое итоговое стихотворение «Памят­ник» 1836 г., Пушкин пишет:

Веленью божию, о муза, будь послушна, Обиды не страшась, не требуя венца, Хвалу и клевету приемли равнодушно И не оспаривай глупца [7, с. 373].

Свою творческую свободу Пушкин отстаивает, не хочет зависеть ни от царя, ни от на­рода, как об этом пишет в стихотворении «Из Пиндемонти» 1836 г.:

Никому

Отчёта не давать, себе лишь самому

Служить и угождать; для власти, для ливреи

Не гнуть ни совети, ни помыслов, ни шеи... [8, с. 369].

Муза Пушкина, выполняя «веленье божие», не считает своей обязанностью забо­титься о претворении в жизнь воплощенной в произведениях истины. Гоголь, в отличие от Пушкина, не может примириться с фактом, что истина не находит применения в жизни, и из-за этого реальность выглядит такой пустынной, бессмысленной, неодухотворенной. Представляемая Тарасом Шевченко «истина» ближе к идеалам и стремлениям «Кирилло-Мефодиевского общества», просуществовавшего всего 14 месяцев, привлекшего к себе лучших и благороднейших умов Украины. Орест Субтельный пишет о программе общества, разогнанного в марте 1847 г.: оно призвало «перестроить все общество сообразно прин­ципам справедливости, равенства, свободы, братства... ликвидировать крепостное право и межсословные отличия... По мнению Костомарова... украинское общество, самое уни­женное и угнетенное... является и «самым равноправным», поскольку не имеет своей соб­ственной знати... Автор «Книги бытия» в псевдобиблейском стиле описывает грядущее «воскресение» своей страны: восстав из могилы, она призовет братьев-славян, и подни­мутся славяне, и станет Украина свободной республикой в нерушимом славянском сою­зе...» [2, с. 303].

Указанное воскресение, в первую очередь культурное, духовное воскресение, яв­ляется содержанием трилогии Тараса Шевченко 1858 г.: «Доля», «Муза», «Слава». Пер­вое стихотворение «Доля» представляет собой уточнение двойственности значения сло­ва «доля», в зависимости оттого, употребляется ли оно в значении «самоосуществления», «постижения какого-нибудь положения» в эмпирической, практической жизни (т. е. карье­ры), или в значении более возвышенном: как выполнение призвания поэта-пророка, гла­шатая трансцендентной истины. «Доля» в первом смысле значения двусмысленная, ведь она «солгала», обещав, что, учась, «мы выйдем в люди». Другая возможность осуществле­ния «доли» –  путь самоосуществления поэта-пророка, но такое поприще не терпит двус­мысленности, неправды и лукавства   –  это путь представления истины:

И выучился. Ты ж солгала.

Да что! Куда уж в люди нам!

Мы не лукавили с тобою,

Мы прямо шли, и ни зерна

У нас неправды за собою.

Пойдем же, доленька моя,

О друг мой бедный, нелукавый

Пойдем же дальше: дальше слава,

А слава   –  заповедь моя! [3, с. 640].

Осуществление призвания, назначения поэта, воплощение истины в произведении и его представление еще не значит славы. Слава, как это обнаруживается в третьем сти­хотворении трилогии «Слава» в имманентном значении, т. е. в повседневном употребле­нии эмпирической жизни, имеет свой синоним –  успех, и вследствие этого факта зависит не исключительно от воплощения истины в художественном произведении, а от приятия-неприятия капризного, иногда не совсем доброжелательного народа. Пушкин в своем сти-

95

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ.
____________________________ Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2012. № 1 (3)________________________________________

Хотворении «Герой» 1830 года пишет об изменчивом, капризном, непостоянном сужде­нии народа:

Да, слава в прихотях вольна.

Как огненный язык, она

По избранным главам летает,

С одной сегодня исчезает

И на другой уже видна.

За новизной бежать смиренно

Народ бессмысленный привык;

Но нам уж то чело священно,

Над коим вспыхнул сей язык... [9, с. 198].

Стихотворение Тараса Шевченко «Слава» тоже подчеркивает капризный, изменчивый характер славы, чаще всего зависящий от человеческой предубежденности и посредствен­ности, не говоря уже о пошлости суждения человека повседневной жизни. Перечисляя слу­чаи недостойного озарения славой «вора» Наполеона III и царя Николая I (потерпевшего поражение в Крымской войне) поэт, олицетворяя Славу, приглашает ее к себе, ведь, как об этом он пишет в первом стихотворении цикла «Доля», его слава (его заповедь) однознач­но воскресению народа, заблудшего и убившего пророка, и желанное духовно-культурное воскресение и является залогом осуществления стремлений и надежд, выраженных в про­грамме «Кирилло-Мефодиевского общества». Указанные в приведенных выше произве­дениях Пушкина, Гоголя и Тараса Шевченко проблемы цивилизации и культуры, вдохно­венного художественного творчества и народа (как современного культурно-религиозного коллектива), проблема слова и дела, упомянутая не только Державиным и Пушкиным, но и Гоголем в четвертом письме его «Выбранных мест...» («О том, что такое слово»), в дра­ме Леси Украинки «Оргия» приобретают своеобразное звучание. Основная проблема по­этессы   –  осуществление свободы, равенства и братства   –  в данном произведении изобра­жается именно в освещении культурных ценностей, творчества, вдохновения и славы как верности основным ценностям культурной традиции. Основной конфликт в драме изобра­жается не столько в противопоставлении вдохновенного творчества как отстаивания исти­ны, лёгшей в основу культурной традиции, с одной стороны, и требований жизни, приспо­собляемой к противоречащим традиционным культурным ценностям деспотической вла­сти,   –  с другой, сколько на конфликте «слова и дела». Изображая развитие конфликта меж­ду словом и делом, между вдохновенным воплощением трансцендентной истины, легшей в основу культурной традиции, и необходимостью поступка, предприятия какого-нибудь деяния –  индивидуального или коллективно-национального –  драма Леси Украинки вы­ражает нетерпимую абсурдность, противоестественность изображенного в произведении положения.

С явлением «оргии» мы встречаемся уже в более ранней драме Леси Украинки «В катакомбах» 1906 г., где герой драмы, молодой неофит-раб яркими красками описывает бесчеловечность принуждения своей жены-рабыни присутствовать на римских оргиях для прихоти пошлых властителей. Само название драмы «Оргия» приобретает двойное значе­ние: согласно примечаниям к драме, «оргия»   –  у древних греков торжественное праздне­ство в честь бога вина и веселья Вакха; в переносном значении –  разгульное, разнуздан­ное пиршество [10, с. 871]. Согласно положенному в основу драмы конфликту между гре­ческой культурой и грубой, аррогантной требовательностью примитивного материализма представителей власти римских поработителей сама «оргия» как явление греческой куль­туры становится актом бездушным, бессмысленной и материалистической в своей основе, пустой римской роскоши. Исходная ситуация, изображенная в драме, вызывает шевчен­ковские ассоциации: жена главного героя драмы, молодого и талантливого певца-поэта Антея Нерисса была им выкуплена из рабства. В течение драматического действия глав­ное место занимает в характеристике персонажей их осмысление «славы» и на этом осно­вании их отношение к традиционным, возвышенным духовным ценностям, а также к тре­бованиям жизни, что в данном случае обозначает готовность приспособления к требова­ниям и заказам власти, противоречащим возвышенным требованиям отечественной, род­ной культуры.

96

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2012. № 1 (3)

Трагедия главного героя Антея, настоящего певца-поэта, по ходу драматического дей­ствия вырисовывается постепенно. Он с потрясением переживает, как близкие ему люди, избранники духа, представители традиций родной греческой культуры один за другим по­кидают его, отказываются от представления данных в культурной традиции духовных цен­ностей, меняя их на ничтожные потребительские льготы; возможность постижения вечной, возвышенной славы предают за приманки злободневного успеха. Так поступает и бывший талантливый ученик Антея –  Хилон, который греческую школу Антея поменяет на школу Мецената, вступая одновременно в хор панегиристов, на службу к Меценату. Услышав ре­шение своего бывшего ученика, Антей возмущенно отвечает:

Ты? Ты вступишь

В тот хор панегиристов, в эту свору

Врагов искусства жалких и продажных?

О лучше б ты навеки онемел,

Лишился рук, оглох, чем пасть так низко!...

И это был мой лучший ученик!... [10, с. 787].

Следующее за предательством Хилона потрясение Антея происходит при измене та­лантливого художника-скульптора Федона, изваявшего богиню танца Терпсихору по фигу­ре и образу Нериссы. Антей с горечью и негодованием слышит сообщение Федона о том, что он продал Меценату скульптуру, обещанную ему самому. Следующие ниже реплики персонажей –  Антея и Федона –  по этому поводу отсылают нас к сердцевине проблемы, упомянутой нами несколько выше по поводу понимания славы, вдохновения, музы в про­изведениях Шевченко и русских писателей:

Антей: Так ты Нериссу продал?

Федон: Нет, статую богини Терпсихоры.

Антей: Ты бы самую богиню тоже продал,

Когда сумел бы, в римский дом разврата! [10, с. 805].

В дальнейшем разговоре в словах Федона «слава» сочетается с признанием римляна­ми «славы», что равнозначно успеху, деньгам, насущному хлебому. По мнению Антея, од­нако:

Должен

Терпеть все эллин, если хлеб и славу

Добыть он можетлишь из римских рук» [10, с. 806].

И несколько ниже он говорит:

А я «без хлеба и без славы» буду,

Как ты сказал, но может, не без чести [10, с. 808].

По мнению Антея, Федон, продав статую, изображающую богиню танца Терпсихору, созданную по подобию Нериссы, обесчестил искусство:

Антей: И ты не выкупишь того, что сделал.

Ты ведь свое искусство опозорил.

Богиню сделал ты простым товаром.

Пускай из плена выходит Терпсихора,

Она богиней все равно не будет.

А мрамор   –  коль не бог, так просто камень [10, с. 808].

Последняя строка приведенной цитаты рифмуется с общеизвестными словами из сти­хотворения Пушкина «Поэт и толпа», рассматривавшего аналогичную проблему:

...Тебе бы пользы все   –  на вес Кумир ты ценишь Бельведерский. Ты пользы, пользы в нем не зришь. Но мрамор сей ведь бог!... Так что же? Печной горшок тебе дороже: Ты пищу в нем себе варишь [11, с. 87]

97

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ.
____________________________ Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2012. № 1 (3)________________________________________

Антей укоряет своего друга-скульптора Федона главным образом потому, что он про­дал свое искусство, продал свое вдохновение:

Ты отдался

Своим врагам, как мертвенная глина,

И каждый может вылепить, что хочет.

Так кто ж вдохнет в тебя огонь живой,

Коль из творца ты сделался твореньем? [10, с. 810].

В приведенных выше цитатах из драмы Леси Украинки нельзя не заметить скрытые ассоциации с названными выше стихотворениями Тараса Шевченко, прежде всего с его «Пророком» и с «Долей» и «Славой» из трилогии. Ведь с указанием Антея на то, что Фе-дон, продав статую богини Терпсихоры, он как бы продал и богиню, и позднее он же го­ворит, что «богиню сделал ты простым товаром», что ассоциирует предательство «людей злобных и лукавых», которые «чужим богам воздали жертву», вследствие чего они обре­ли рабство. По сравнению с произведениями Шевченко в «Оргии» Леси Украинки изобра­жается качественно новая ситуация, когда не народ «бессмысленный», «люди злобные и лукавые» совершают акт предательства, а сам «пророк», оплот духовной целостности культурно-религиозного коллектива: художник слова, поэт или скульптор. Тарас Шевчен­ко в своей «трилогии» даёт пример настоящего поведения поэта-пророка: в стихотворе­нии «Муза» благоговейно-молитвенно обращается он к своей музе, источнику возвышен­ной истины:

Моя ты доля молодая!

Не оставляй меня. В ночи,

И днём, и в утреннем тумане

Ты надо мной витай, учи,

Учи нелживыми устами

Вещать лишь правду в наши дни,

Молитвой сердце облегчая [3, с. 642].

А в первом стихотворении трилогии («Доле») программа «мы выйдем в люди» мо­жет оказаться и неправдой: «Ты ж солгала». Но другое восприятие своей «доли»   –  как осу­ществление своего призвания поэта, что равнозначно осуществлению славы   –  не содержит дальше ни капли лжи:

Мы не лукавили с тобою,

Мы прямо шли, и ни зерна

У нас неправды за собою.

Пойдем же, доленька моя,

О друг мой бедный, нелукавый,

Пойдем же дальше: дальше слава,

А слава   –  заповедь моя! [3, с. 642].

Третье стихотворение Тараса Шевченко из этого цикла называется «Слава». Сла­ва в повседневной, практической и даже исторической жизни (как, впрочем, и у Пуш­кина, в стихотворении «Герой») более похожа на ее синоним «успех» или «известность-знаменитость» и как таковая озаряет головы недостойных лиц, перечисленных Шевченко в стихотворении (Наполеон III, а также Николай I). В последнем, третьем, стихотворении цик­ла лирический герой приглашая ветреную славу остаться с ним:

Дай тобой налюбоваться, Дай на грудь склониться! Под крылом твоим хочу я В тишине забыться [3, с. 644],

Соединяя мысль окончания третьего стихотворения с окончанием первого, говорит о том, что, как следует истинному пророку, его вдохновение постоянно открыто для правдивых речей музы, он не может быть не верным ей; но что касается славы, она зависит не от музы

98

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2012. № 1 (3)

И не от верного служителя ее и вечной истины, а от восприятия и реакции людей. Поэто­му нельзя сомневаться в том, что трилогия Тараса Шевченко говорит о том, что восстанов­ление изображенной в стихотворении «Пророк» утраченной свободы народной возможно лишь при условии, если «злобные и лукавые» люди, падшие низко и живущие рабами, воз­вышаясь духовно до восприятия истины, выраженной в его стихах, тем самым восстанав­ливают утраченную гармонию. Такое признание будет обозначать и победу истины, пред­ставляемой поэтом, что и равнозначно славе.

Мысль драмы Леси Украинки кажется неотделимой от своего литературного источни­ка   –  Шевченко, несмотря на то, что в драме она развивается в противоположном направ­лении. Кроме этого, надо отметить, что положение, изображенное в драме Леси Украин­ки, по сравнению с трилогией Шевченко кажется более безнадежным: хотя в стихах Тара­са Шевченко тоже в основном все безрадостно, но есть надежда, что воцарением истины, т. е. славы, нарушенная гармония тоже будет восстановлена. В драме обратный ход мыс­ли, но в изображенных ситуациях самым абсурдным является то, что сам молодой певец и скульптор, т. е. представители искусства, и являются предателями своего высокого пред­назначения. Самое глубокое потрясение Антею придется пережить тогда, когда его жена, которую он недавно выкупил из рабства, будучи танцовщицей, хочет добыть славу у рим­лян, у Мецената:

Антей: И хочешь добиваться

У римлян этой славы?

Нерисса: Пусть у них

Иль у других, но мне потребна слава... [10, с. 814].

Антею, явившемуся на оргию Мецената, чтобы своим искусством, добывая славу, нужную для Нериссы, спасти ее от легкомысленного поступка, префект-римлянин излагает свой пошлый, рабовладельческий принцип. По его мнению, славить можно:

...только гений Рима.

Парнас, Олимп и все святые горы

Теперь его империи достались,

И только тем богам живется сладко,

Кого мы взяли в римское гражданство,

Те ж боги, что ему не покорились, Те

Были изгнаны или распяты [10, с. 828].

Антей, однако, не из числа «злобного и лукавого» народа, он не готов петь песни чужим бо­гам, а на звуки заказанной вакхической песни поет свободолюбивую песню, дух оргии пе­реосмысливая в дух бунтарский, революционный:

...Голос дай немоте рабов!

Оживи в нас вялую кровь!

Волю дай нашей силе скрытой! [10, с. 835].

Нерисса, однако, в своем детском неведении и из-за неопытности вопреки воспре­щению Антея, руководствуясь своим желанием добывать успех и славу, начинает являть свое искусство танцовщицы, в результате чего она вскоре оказывается в довольно двус­мысленном положении: вместо того, чтобы в ее танце увидели проявление возвышенного, свободного искусства, ее принимают за обычную рабыню, присутствующую на оргиях для прихоти хозяев. Выкупленная раньше бывшая рабыня, которая не берегла свое искусство и всячески добивалась успеха и славы, утратила свое человеческое достоинство. Антей, который не мог терпеть такое унижение духа и человека, сначала убивает жену, Нериссу-Терпсихору, а потом и себя. Этим поступком Леся Украинка замыкает кольцо литературной преемственности со стихотворением Т. Шевченко «Гоголю», и тем самым восстанавлива­ется духовное и текстовое отношение к словам стихотворения «не зарежет батько любимо­го сына» (предателя). Такое завершение кольца представляет собой отрицание отрицания, но в то же время является модификацией творческого кредо и А. Пушкина, и М. Лермон­това по отношению к «слову-делу»: в драме Леси Украинки «Оргия» вдохновленный поэт, «поэт-пророк», человек слова обнаруживается человеком поступка.

99

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ.
____________________________ Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2012. № 1 (3)________________________________________

Список Использованной литературы

1. Охаnа Росhlovska. Civilta letteraria / Росhlovska   Охаnа.   –  Roma:   Саrocci Еditore, 1998.   –  1104 р.

2. Орест Субтельный. Украина –  История / Субтельный Орест. –  К.: Лыбидь, 1994. –  512 с.

3. Шевченко Тарас. Кобзарь /Тарас Шевченко. –  М.: Гос. изд-во художественной ли­тературы, 1954.   –  744 с.

4. Гоголь Н. В. Мертвые души / Н. В. Гоголь   //  Собр. соч.: в 6 т.   –  М.: Гос. изд-во художе­ственной литературы, 1953.   –  Т. 5.   –  С. 7-436.

5. Пушкин А. С. Стансы / А. С. Пушкин   //  Собр. соч.: в 10 т.   –  М.: Издательство Академии наук СССР, 1956-1958.   –  Т. 2.   –  462 с.

6. Гоголь Н. В. Выбранные места из переписки с друзьями / Н. В. Гоголь   //  Собр. соч.: в 6 т.   –  М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1953.   –  Т. 6.   –  С. 123-186.

7. Пушкин А. С. Памятник / А. С. Пушкин   //  Собр. соч.: в 10 т.   –  М.: Издательство Акаде­мии наук СССР, 1956-1958.   –  Т. 3.  –  558 с.

8. Пушкин А. С. Из Пиндемонти   //  А. С. Пушкин   //  Собр. соч.: в 10 т.   –  М.: Издательство Академии наук СССР, 1956-1958.   –  Т. 3.   –  558 с.

9. Пушкин А. С. Герой / А. С. Пушкин   //  Собр. соч.: в 10 т.   –  М.: Издательство Академии наук СССР, 1956-1958.   –  Т. 3.   –  558 с.

10. Украинка Л. Оргия /Л. Украинка //  Избранные произведения.   –  Л.: Советский пи­сатель, 1979.   –  880 с.

11. Пушкин А. С. Поэт и толпа/А. С. Пушкин  //  Собр. соч.: в 10  т.  –  М.: Издательство Ака­демии наук СССР, 1956-1958.   –  Т. 3.   –  С. 87-89.

У статті досліджується специфіка інтерпретації поняття «слава» у творах української та росій­ської літератури. У цьому контексті акцентується увага на основному конфлікті драми Лесі Українки «Оргія» та трактуванні письменницею понять «слава», «натхнення», «творчість».

Ключові слова: художнє світосприйняття, ліричний герой, ідейно-літературне джерело, символ, культурна традиція, образ поета-пророка.

The article investigates the specific character of interpretation of the concept of «fame» in works of Ukrainian and Russian literature. In this context attention is focused on the main conflict of Lesya Ukrainka’s drama «The Orgy» and the writer’s interpretation of the concepts of «fame», «inspiration», «creative activity».

Key words: artistic world outlook, lyric hero, conceptual literary source, symbol, cultural tradition, image of a prophetic poet.

Надійшло до редакції 8.06.2012.

100