Головна Філологія Вісник Донецького інституту соціальної освіти  «МАЛЕНЬКИй ЧЕЛОВЕК»: РЕТРОСПЕКТИВА ОБРАзА
joomla
 «МАЛЕНЬКИй ЧЕЛОВЕК»: РЕТРОСПЕКТИВА ОБРАзА
Філологія - Вісник Донецького інституту соціальної освіти

Т. В. ПУДОВА,

Доктор филологических наук, профессор

Кафедры российского литературоведения Института неофилологии

Академии Поморской в Слупске (Польша)

В статье исследуется генезис образа «маленького человека» в русской литературе. Определя-ются характеристики образа «маленького человека» как вневременного, вненационального лите-ратурного типа. Анализируется специфика данного образа в творчестве А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя, Ф. М. Достоевского, А. П. Чехова.

Ключевые слова: образ «маленького человека», литературный тип, психологический тип ге­роя, романтическая традиция.

П

Очему писатели не перестают обращаться к образу «маленького человека»? Здесь имеется несколько причин. Во-первых, гораздо интереснее наблюдать за слабым человеком, который чего-то хочет, но по разным причинам не достига-ет результата. Этот конфликт человека и обстоятельств является всеобъемлющим, включа-ющим в себя множество более частных конфликтов. Это могут быть и социальные условия, тогда конфликт наполняется конкретным общественным смыслом. Может быть столкнове-ние человека с непреодолимой силой обстоятельств, и тогда конфликт приобретает экзи-стенциальный характер. Конфликтная ситуация может создаваться и в результате борьбы амбиций внутри «маленького человека», не соответствующих его реальным личностным возможностям. В таком случае возникает психологический конфликт. Возможны и проти-воречия между нравственными установками, впитанными с детства «маленьким челове-ком», и необходимостью поступать вопреки им. Это порождает этический конфликт. Уни-версализм образа «маленького человека» как раз и заключается в том, что он может быть выразителем многообразных жизненных конфликтов и ситуаций. «Маленький человек» интереснее сильного героя, всегда одерживающего победу, потому что в герое уже израс-ходован тот предельный потенциал, который дремлет в «маленьком человеке».

«Маленький человек» находится вне времени, потому что «маленькие люди» живут вокруг нас в повседневной жизни, в будничных обстоятельствах, а герои либо жили в дале-ком героическом прошлом, либо для проявления своего героизма нуждаются в специаль-ных обстоятельствах. Более того, «маленький человек» сидит в каждом, только у одних он «придушен», у других – «притушен».

«Маленький человек» – это не национальный тип. Он существует в разных странах и у разных народов. Такой тип можно найти в творчестве француза Альбера Камю, австрий-ца Франца Кафки, норвежца Кнута Гамсуна и других. Значит, актуальность образа «малень-кого человека» связана с его всеобщностью, вневременностью, национальной неприкре-пленностью, то есть внешними, внелитературными факторами.

Образ «маленького человека» в русской литературе появился еще в эпоху сентимен-тализма, для которого было характерно четкое разделение героев на положительных и от-

© Т.В. Пудова, 2011

125

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ЕКОНОМІКИ ТА ПРАВА ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 1 (1)

Рицательных. Но изображение «маленьких» людей было эпизодическим. Примером изо-бражения «маленького человека» в сентиментальном ключе может служить произведе-ние Николая Карамзина «Бедная Лиза» (1792). Писатель показывает, что в душе простого человека тоже может родиться большое чувство, что он, как и представители высших слоев общества, может бескорыстно любить, радоваться, страдать и переживать, готов к самопо-жертвованию, то есть он такой же человек, как и другие. Слова «и крестьянки чувствовать умеют» становятся отражением демократического пафоса сентиментализма.

Как известно, к теме «маленького человека» в русской реалистической литературе первым обратился А. С. Пушкин. Пушкинский Евгений из «Медного всадника» стал прао-бразом «маленьких людей» Гоголя. «В истории пушкинского героя можно различить сво-еобразные «завязи» двух гоголевских сюжетов. В «Медном всаднике» герой сходит с ума, внезапно утратив свое единственное «бедное богатство». Не таков ли один из главных сю-жетообразующих мотивов «Записок сумасшедшего»? В «Медном всаднике»мелкий петер-бургский чиновник сталкивается с безличными силами природы и государства и погибает в этом столкновении, никем не оплаканный, никому не нужный. Не таков ли сюжетный стер-жень гоголевской «Шинели?» [1, с. 89]. Но, если пушкинский Евгений, несмотря на автор-скую иронию, касающуюся романтических черт героя, в читательском сознании вызывает однозначное сочувственное восприятие, то гоголевский образ «маленького человека» раз-рушает пушкинское гармоничное видение мира. Позаимствовав у Пушкина этот образ, Го-голь развивает его иначе, подвергнув «сильной символической трансформации». Гоголь заставляет читателя раздваиваться между жалостью и пренебрежением. «Маленький че-ловек» вызывает противоречивые ощущения. Гоголевские герои также не лишены роман-тических черт, но автор намеренно помещает их в подробности обыденной, повседневной жизни, (как раз этого нет у Пушкина), а сами эти романтические черты травестированы: Ев-гений испытывает любовь к женщине и мечтает создать с ней семью, любовная мечта Баш-мачкина овеществляется, место женщины занимает шинель. Наделяя своих героев роман-тическими чертами, Гоголь вступает в «своеобразную полемику с романтизмом», и таким образом преодолевает его. «Гоголь обнаруживает освященное романтической традицией высокое содержание там, где присутствие такого содержания не предполагалось или было вовсе исключено» [1, с. 88].

Впервые в центр повествования «маленький человек» был поставлен А. С. Пушкиным. В «Станционном смотрителе» (1831) самым важным является «незаметная трагедия поки-нутого отца» [2, с. 15]. Эта повесть стала родоначальником новой фабулы, которая получи-ла название «фабулы об ограблении бедняка», центральное место в ней отведено «бес-сильному бунту ограбленного против необоримых обстоятельств» [2, с. 15].

«Медный всадник»стал развитием и развертыванием данной фабулы. Пушкин назы-вает поэму «петербургской повестью», таким образом определив важную роль Петербурга для раскрытия этого образа. У Пушкина конфликт развивается не между героем и стихией, где Петр Первый символизирует организующую силу прогресса (для Петра наводнение было принято как условие: жертвы входили в расчет его победы), а между «кумиром» и «малень-ким человеком». В этой оппозиции памятник Медному Всаднику выступает как символ губи-тельной стороны того же прогресса. Стихия, наводнение, противостоит «маленькому челове-ку» и вместе с кумиром составляет ту силу, которая и приводит его к гибели.

«Медный всадник» и «Станционный смотритель», несмотря на различие реалий, об-разуют фабульный инвариант, давший начало традиции. Сюжет строится по одной и той же схеме: мечта о счастье, внезапный удар судьбы и незаслуженная катастрофа; трагическое одиночество героя среди равнодушного мира, безумный бунт, отчаяние и гибель [2, с. 16]. Самое главное, на чем сконцентрировано внимание автора, – состояние лишённости, утра-та, когда похищено любимое существо, являющееся смыслом жизни.

Гоголь строит свою повесть «Шинель»по пушкинской фабуле, но место любимого че-ловека занимает вещь, которая становится смыслом жизни, происходит овеществление че-ловека. В этом основное отличие гоголевского взгляда на тему «маленького человека» от пушкинского, что дает нам право говорить о гоголевской традиции образа «маленького че-ловека».

Гоголь показывает сверхценность вещи, шинели, переход личности «маленького че-ловека» в предмет обладания. Именно в этом проявляется его авторская позиция: «ибо Го-

126

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ЕКОНОМІКИ ТА ПРАВА ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 1 (1)

Голь не просто перевел фабулу из сферы философской символики в сферу быта, но и произ-вел сильную переакцентировку, а в «фантастическом анекдоте» финала – инверсию субъ-екта и объекта действия» [2, с. 17]. Гоголевский Башмачкин после смерти бунтует против бюрократической дьяволиады.

Поэма Пушкина и повесть Гоголя имеют одну локализацию – Петербург, но их миры различны: у Пушкина это трагически прекрасный город, у Гоголя – абсурдно-нелепый и преступный мир. Для Гоголя Петербург – это не город Петра, построенный исходя из го-сударственной необходимости, это обман, мираж, он видит в подавлении человека лишь дьявольски наглое издевательство. Постоянная тема Гоголя – это демонизм пошлости.

Гоголевская трактовка фабулы и темы «маленького человека» в «Шинели» – антипуш-кинская, а соединение самого пошлого быта с фантастикой предвещает абсурд в литера-туре ХХ в. Стихия, наводнение заменено социальным злом, которому придается абсурдно-издевательская форма.

У Гоголя «маленький человек» ограничен не только социальными условиями, но и духовно, его душевные стремления примитивны, он хочет жить спокойной жизнью, в ко-торой не будут происходить никакие перемены, любая перемена, даже в лучшую сторо-ну, выбивает его из привычного течения жизни и заставляет нервничать, задумываться, а именно этого и не желает Башмачкин. «Существование Акакия Акакиевича подается как монотонный набор однотипных ситуаций и шаблонных действий. В башмачкинском мире не происходит никаких событий. Исключение составляет эпизод с начальственной попыт-кой повысить служебный статус Акакия Акакиевича, поручив ему «что-нибудь поважнее, чем обычное переписывание». Из этой попытки ничего не выходит, и сюжетно она предве-щает катастрофу героя» [3, с. 84].

Не заботится «маленький человек» и о своем внешнем виде, который является отра-жением чувства собственного достоинства в человеке. «Внешний же мир абсолютно чужд Башмачкину <...> Контакт с окружающей сферой приводит к недоразумениям и конфлик-там <...> Лишенный друзей и «общества», помещенный в замкнутый круг самости, Башмач-кин является своим собственным другом и собеседником» [3, с. 85].

Гоголь пишет о Башмачкине: «Вне этого переписывания, казалось, для него ничего не существовало. Он не думал вовсе о своем платье: вицмундир у него был не зеленый, а какой-то рыжевато-мучного цвета. <...> Ни один раз в жизни не обратил он внимания на то, что делается и происходит всякий день на улице <...> Но Акакий Акакиевич если и глядел на что, то видел на всем свои чистые, ровным почерком выписанные строки» [4, с. 145].

О громадном влиянии творчества Гоголя на последующую русскую литературу свиде-тельствует общеизвестная фраза: «Все мы вышли из гоголевской Шинели». Продолжате-лем и наследником темы «маленького человека» является Ф. М. Достоевский, в «Бедных людях» (1845) он обращается к «Станционному смотрителю» и «Шинели», что говорит о сознательном и продуманном использовании традиции. Достоевский опирается на гого-левский синтез фантастики с гиперболизированной пошлостью, но при этом восстанавли-вает пушкинское осмысление темы: Макар Девушкин, будучи типичным гоголевским геро-ем, требует к себе обращения «по-пушкински» [2, с. 18].

Для Достоевского, в отличие от Гоголя, важен, прежде всего, внутренний мир «ма-ленького человека», поэтому «Бедные люди»написаны как роман в письмах, что позволи-ло писателю передать и показать все движения души и переживания своего героя, увидеть в нем личность в полном смысле этого слова. Но из-за своего униженного положения в об-ществе главными чертами личности «маленького человека» становятся самоутверждение и сильно выраженная амбициозность. Такие люди очень ранимы, им страшно, что другие могут не заметить в них духовно богатую личность. У Достоевского «маленький человек» живет идеей осознания и утверждения собственной личности, у Гоголя все иначе, хотя жи-вут «маленькие люди» обоих писателей в одинаковых социальных условиях.

Традиционная трактовка образа маленького человека как существа униженного, сми-ренного, оскорбленного характерна для литературной традиции ХIХ в. Этой трактовкой Башмачкин ставится в один ряд с пушкинскими «маленькими людьми» Семеном Выри-ным, Евгением и Макаром Девушкиным Достоевского.

Развитие образа «маленького человека» находит место в творчестве А. П. Чехова.

127

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ЕКОНОМІКИ ТА ПРАВА ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 1 (1)

Чеховский Беликов, человек в футляре, наследует определенные черты гоголевского «маленького человека». Этому посвящена статья М. Эпштейна «Маленький человек в фут-ляре: синдром Башмачкина-Беликова». В работе указаны черты сходства, объединяющие персонажей Гоголя и Чехова, хотя на первый взгляд может показаться, что между ними нет ничего общего. Но даже уменьшительный суффикс «к» в фамилии Беликова говорит о какой-то его «маленькости», подобной «маленькости» Башмачкина. Сходно и описание внешности. Башмачкин – «низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, не-сколько даже на вид подслеповат» [4, с. 141]. «Маленький, скрюченный» Беликов носит темные очки и постоянно прячет лицо в воротник. «И внешность их, и образ жизни – сама серость, стертость, бесцветность, боязливость, отчужденность от всей окружающей дей-ствительности. Оба стараются скрыться в иной, стерильно-отвлеченный мир, которым, как футляром, отгораживаются от современности. Оба как будто еще не родились на свет, не вступили в настоящую, взрослую жизнь, и поэтому главной заботой и темой их существова-ния является вторичная материнская утроба – шинель, оболочка, футляр, которые обере-гали бы их от сурового климата и всех превратностей внешнего мира» [5]. Оба персонажа приблизительно в одном возрасте: Башмачкину за пятьдесят, Беликову далеко за сорок.

Схожи и их профессиональные занятия. Один – чиновник-переписчик, укрывающий-ся от действительности за переписыванием и любовью к буквам. Другой – учитель гимна-зии, но учитель древнегреческого языка, языка мертвого, который так же, как переписыва-ние, помогает уйти от действительности. Оба ведут почти аскетический образ жизни, отор­ванные от внешнего мира, от общения с другими людьми. Гоголевский Башмачкин косно-язычен, чеховский Беликов хотя и умеет красиво говорить, все же предпочитает молчать.

Судьбы героев развиваются параллельно, но вдруг появляется мечта обзавестись «подругой жизни». Это нарушает привычный ход жизни и неизбежно ведет к развязке – к крушению мечты. Сцена ночного ограбления Акакия Акакиевича, утери новой шинели со-пряжена со сценой, когда Беликов, близкий к сладостным брачным узам, изгоняется из дома невесты. Фиаско мечты приводит и к невозможности дальнейшего существования. «Почти одинаковая концовка обоих рассказов и жизненного пути героев: спуститься по лестнице, вернуться домой, слечь в постель и уже более не вставать – еще раз подчеркива-ет сходство двух сюжетов: пустая, бессобытийная жизнь маленького человека, расцвечен-ная только одним каким-то странным «знаковым» увлечением «не от мира сего»; попытка выйти в жизнь и стать «как все люди», обзавестись женой или новой шинелью; как месть за эту измену своему призванию мгновенное потрясение и смерть, виновниками которой становятся «сильные», «большие» люди» [5].

Творчество А. П. Чехова можно считать закрытием темы «маленького человека» в XIX веке. Писатель вступает в полемику со своими предшественниками, выступает как пере-смешник устоявшихся канонов и шаблонов, показывает перерождение характера «малень-кого человека», его «червеобразность». В «Смерти чиновника» (1883) пародируется гоголев-ская «Шинель»: историю о шинели заменяет анекдот о чихании в театре, а Червяков, дегра-дирующий потомок Башмачкина и Девушкина, умирает от окрика генерала. Он умирает не из-за страха, а потому что ему было отказано в праве на пресмыкательство. Если Башмачкин еще может вызывать жалость, то после Червякова жалеть бедного чиновника стало невоз-можно, поэтому можно говорить о смерти традиции или ее переходе в иное качество.

Чехов устранил жалкие житейские условия, в которых живет «маленький человек» Го-голя и Достоевского. Это позволило ему перенести акцент с причин внешних (общественно-социальных) на внутренние (психологические и нравственные), коренящиеся в душе «ма-ленького человека». Червяков унижает свое человеческое достоинство настойчиво и по собственной воле, писатель показывает, что он является чиновником не по занимаемому положению в обществе, а по своей внутренней нравственно-психологической сущности. Он не личность, а персонификация бюрократической системы, основанной на преклоне-нии нижестоящих перед вышестоящими, независимо от индивидуальных качеств и заслуг.

Червяков занимает должность чиновника-экзекутора, который состоит при канцеля-рии или служит в присутственном месте, в чьи обязанности входит исполнение чужих при-казов без обдумывания. В конечном итоге такое исполнительство без думы приводит к раболепию и холопству, обратной стороной которых является насилие. Неслучайно Чехов

128

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ЕКОНОМІКИ ТА ПРАВА ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 1 (1)

Дает ему должность экзекутора. Это слово родственно слову «экзекуция», которое означа-ет телесное наказание или исполнение судебного или административного приговора (каз-ни, изъятия имущества).

Чехов изобразил универсальный психологический тип чиновника по природе, холо-па по натуре и пресмыкающегося существа, тип, который может появиться в любой стране, при любом государственном строе, в любое время. В таком качестве он бессмертен и ве-чен. Гоголь и Достоевский открыли в бедном и одиноком чиновнике человека, Чехов по-казал, что «маленький человек» не меньше, чем всякий иной, способен быть чиновником по своей природе.

Чехов увидел в унижении «маленького человека» весьма страшную сторону: чело-век сам признает себя «маленьким», сам добровольно пресмыкается и страшно пережи-вает, если его подозревают в нежелании унижаться. «Маленькость» – не только и не столь-ко продукт социальных отношений (как трактовала проблему русская классическая литера-тура), сколько ставшее уже неотъемлемой частью психики внутреннее самоощущение, не-кое закрепившееся за человеком душевное уродство, рабство.

Чеховский «маленький человек» превратился в мелкого человека, он унижается доб­ровольно, он не только осознаёт свою мелкость, но и не пытается «выдавливать» из себя раба. Большинство персонажей писателя первой половины 1880-х годов – мелкие чинов-ники Червяковы, Подзатылкины, Козявкины – яркая иллюстрация того, как в эпоху безвре-менья мельчает и дробится человек.

У «маленьких людей» обычно говорящие фамилии, ведь имя, род «обеспечивают не-кую линейно предопределенную заданность поведения и облика» [6, с. 435]. Также имя может предопределять дальнейшую судьбу человека: «меняя имя, герой избирает для себя и своих потомков новый фатум» [6, с. 436]. Интересно проследить зависимость вариа-ций типа «маленького человека» от данной писателем персонажу фамилии.

Башмачкин: семантика заниженная, в прямом значении, башмаками топчут, их стап-тывают, они близко к грязи, к пыли, к низу (впрочем, в тексте повести рассказчик сам высту-пает в роли толкователя происхождения фамилии); суффикс «к» также выполняет функцию уничижения. Голядкин: семантика от «голяда» – голь, нищета, но опять, по традиции, за-данной Гоголем, суффикс «к» умаляет человека. Карандышев: семантика из области канце-лярской мелочи, а если глубже – в фамилии сфокусирована генетическая профессия «ма-ленького человека». Девушкин: чистота, целомудрие, жизненная неприспособленность, но рифмуется с – Башмачкин, Голядкин – тот же уменьшительно-уничижительный суффикс. Поприщин: от «поприще», семантика несоответствия гипертрофированных запросов и ре-ального статуса ее носителя, фамилия как антитеза Башмачкину – от низа к верху – претен-зия на пьедестал. Передонов: фамилия явно неблагозвучная для русского уха, слышится в ней параллель с Поприщиным. Червяков: в фамилии занижающая метафора. Червяков – развитие Башмачкина в сторону уничижения. Червяк еще ниже башмака, под башмаком. Смерть и там и там наступает после крика «значительного лица». Но смерть Акакия Акаки-евича освящает его жизнь, бросает на нее отсвет жития. Смерть Червякова, совсем не вы-зывающая жалости, только смешна. Налицо десакрализация смерти ничтожного существа.

Макар Девушкин не умирает, он обмирает, пережив духовную смерть, когда, увидев себя в зеркале, осознает свою ничтожность. Для него смерть – это утрата человеческого до-стоинства, «амбиций». Подобное чувство испытывает современная героиня повести Е. Чи-жовой Нюточка. Башмачкин лишен самосознания, только одно чувство присуще ему в пол-ном объеме – страх. Он умирает от страха перед «значительным лицом». Чехов все пере-ворачивает: у него виновата не социальная система, а сам человек. Писатель высмеивает «маленького человека» за его пресмыкательство и добровольное самоуничижение. Все «маленькие люди» ХIХ в. умирают, когда лишаются смысла жизни, только смысл жизни у всех разный: для пушкинского Евгения смысл жизни заключается в любимом существе, для Башмачкина – в надежде на осуществление мечты, для Девушкина – в человеческом до-стоинстве, для Червякова – в сладости пресмыкательства. Таким образом, тип «маленько-го человека», заданный Гоголем, к концу ХIХ в. реализовывался в реалистической литера-туре в разных вариантах: из жертвы системы, вызывающей сострадание и жалость, он пре-вратился в рабски приниженное существо, которое можно только презирать.

129

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ЕКОНОМІКИ ТА ПРАВА ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 1 (1)

Свое прочтение темы «маленького человека» предлагает серебряный век. Разрыв с традицией для модернизма еще не означал ее преодоления. Вступая в диалог с традици-ей, модернизм ее переосмысливает, оспаривает или пародирует. Во многих смыслах по-граничным произведением стал «Мелкий бес» (1902–1905) Ф. Сологуба, представляющий собой диалог с реалистической прозой ХIХ века. Уже в самом названии романа «Мелкий бес» заложена проекция сути главного персонажа, который весь соткан из реминисценций и аллюзий, отсылающих к его предшественникам. Если Достоевский сумел показать в об-разах «маленьких людей» их скрываемые и потаенные амбиции, то Сологуб вынес их на поверхность. Смыслом жизни, «шинелью» Башмачкина становится для Передонова, глав-ного персонажа романа, чин инспектора гимназий. Передонов – ничтожное создание, рас-пираемое от амбиций, считающее себя исключительным и мыслящее себя «большим». Со-логуб противопоставляет видимость сущности.

В рассказе Сологуба «Маленький человек» (1907) главный персонаж, выпив капли жены, мельчал, мельчал пока совсем не исчез. Его исчезновение можно считать своео-бразной точкой в модернистском истолковании реалистической традиции. Позже в евро-пейской литературе Кафка в рассказе «Превращение» (1915) покажет, как человек посте-пенно становится насекомым, которое в итоге смели веником и выбросили в никуда.

Модернистское развитие традиции Гоголя проявилось в романе А. Белого «Петер-бург» (1913–1914), в котором показан конфликт между отцом и сыном Аблеуховыми (тоже говорящая фамилия, семантически связанная с оплеухой, пощечиной). В лице отца-сенатора изображена деградирующая петербургская аристократия. Ему противопоставлен сын – бунтарь-одиночка. Роман является модернистской пародией на пушкинскую поэму и одновременно экспериментальным развитием гоголевской традиции.

Но поставленная точка в традиции не означала исчезновения «маленького челове-ка», можно сказать, что он изменился, приспособился, поменял одежды. Проблемное вре-мя рубежа веков рождало экзистенциальные настроения. «Маленький человек» – это уже не столько социальный тип ущербного и беззащитного бедного чиновника, это человек во-обще: он слаб и беззащитен перед мировыми катаклизмами и катастрофами, перелома-ми, судьбой, Вселенной.

В русской литературе советского периода тип «маленький человек» словно выпадает из поля зрения. Это связано с двойственным положением простого человека в социалисти-ческом обществе. С одной стороны, человек как личность, как индивидуум не играет глав-ной роли, человеческое «я» заменяется коллективным «мы», человек превращается в вин-тик, в песчинку, ценность отдельной человеческой личности практически сводится к нулю. С другой стороны, каждый конкретный человек, принадлежащий к большинству, ощущал свою необходимость, востребованность в достижении общей цели. К этой объединяющей всех цели и следовать надо было сообща, всем вместе. Достижение общей цели гаранти-ровало улучшение всеобщей жизни. Поэтому на десятилетия угасает интерес к человеку в его экзистенциальном аспекте. Когда в 1960-е годы миф о коммунизме перестает удовлет-ворять массы, просыпается и интерес к отдельному человеку, к его проблемам и мыслям. Принцип «всем миром», который срабатывал в послереволюционные годы и послевоенные годы разрухи, перестает работать, происходит поворот к индивидуальности. Отдельный че-ловек вновь начинает осознавать свою автономность, свою отдельность от массы, свое оди-ночество в мире. Но в гоголевском понимании тип «маленького человека» в русской лите-ратуре претерпевает изменения и проявляется в основном в «деревенской» прозе. Он пред-ставлен, как правило, женскими образами. Катерина в «Привычном деле»(1966) Василия Бе-лова, Матрена в «Матренином дворе» (1959) Александра Солженицына, Анна в «Послед-нем сроке» (1970) Валентина Распутина – «маленькие люди», зависящие от государствен-ной и местной власти, от катаклизмов истории. Но в них писателями подчеркивается терпе-ние, трудолюбие, способность сохранять человеческое достоинство в самых неблагоприят-ных условиях. Именно этими качествами они противостоят давящей Системе.

Тема «маленького человека», казалось бы, исчерпанная в гоголевском варианте к концу ХIХ в., в начале ХХI ст. получила второе дыхание: современные авторы охотно обра-щаются к этому гоголевскому образу, универсализм которого позволяет раскрыть «чело-века вообще и его извечную судьбу в мире» [1, с. 100]. Нельзя не обратить внимание на то,

130

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ЕКОНОМІКИ ТА ПРАВА ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 1 (1)

Что все современные писатели, обращающиеся к образу «маленького человека», постоян-но маркируют свою причастность к гоголевской традиции вещным символом – шинелью, которая является признаком художественной рецепции Гоголя.

Современные писатели В. Пьецух, Е. Чижова, Е. Шварц, М. Кураев, наследуя именно гоголевскую традицию, каждый по-своему актуализирует образ «маленького человека». В центре внимания современных авторов находится наш современник, унаследовавший ти-пичные черты данного образа: социальное положение, одиночество, бедность, отчужден-ность, узость кругозора. Все они ведут незаметную жизнь, никому не мешая, но и не вызы-вая ни в ком интереса. Но однажды наступает момент, когда какое-то событие, на первый взгляд, совершенно будничное и незаметное, переворачивает их жизнь, наполняя ее ду-ховным содержанием.

Следуя гоголевской традиции, современные авторы во многом пользуются теми же художественными приемами при создании образа «маленького человека». В портре-те «маленького человека» подчеркивается его незначительность, малозаметность, отсут-ствие ярких черт. Практически всегда делается акцент на жалкость его внешнего облика. Интерьер, в котором живет современный «маленький человек», отличается убогой проч-ностью, стабильностью, косной неподвижностью вещей. Эмоциональный мир «маленько-го человека» – духовное убожество, внутренняя дряблость, отсутствие сопротивляемости среде. «Маленький человек» находится в состоянии непреодолимого одиночества.

Авторское отношение к современному «маленькому человеку» может быть различ-ным: сочувственным, жалостливым, ироничным или выражающим презрение, но всех со-временных писателей объединяет болезненная реакция на измельчание человеческого духа.

Список использованной литературы

1. Маркович В. Петербургские повести Н. В. Гоголя / В. Маркович. – Л.: Художествен-ная литература, 1989. – 208 с.

2. Назиров В. Традиции Пушкина и Гоголя в русской прозе. Сравнительная история фа-бул: автореф. дис. … д-ра филол. наук / В. Назиров. – Екатеринбург: Изд-во Уральского уни-верситета, 1995. – 45 с.

3. Вайскопф М. Поэтика петербургских повестей Гоголя / Вайскопф М. Птица-тройка и колесница души: Работы 1978–2003 годов. – М.: Новое литературное обозрение, 2003. – 568 с.

4. Гоголь Н. В. Шинель // Гоголь Н. В. Полн. собр. соч.: в 14 т. – М.-Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1937–1952. – Т. 3. – С. 141–174.

5. Эпштейн М. Маленький человек в футляре: синдром Башмачкина–Беликова / М. Эп-штейн // Вопросы литературы. – 2005. – № 6. – С. 193–203 // Электронный ресурс: Http:// Magazines. russ. ru/voplit/2005/6/ep7.html

6. Вайскопф М. Сюжет Гоголя: Морфология. Идеология. Контекст / М. Вайскопф. – М.: Изд-во РГГУ, 2002. – 686 с.

У статті досліджується генезис образу «маленької людини» у російській літературі. Визначають-ся характеристики образу «маленької людини» як позачасового, позанаціонального літературного типу. Аналізується специфіка даного образу у творчості О. С. Пушкіна, М. В. Гоголя, Ф. М. Достоєвсько-го, А. П. Чехова.

Ключові Слова: образ «маленької людини», літературний Тип, Психологічний Тип героя, ро­Мантична Традиція.

The paper investigates the origin of the image of the «little man» in Russian literature. It describes the image of the «little man» as atemporal, non-national literary type. The researcher analyses the specific character of this image in Pushkin’s, Gogol’s, Dostoyevsky’s and Chekhov’s works.

Key words: the image of the «little man», literary type, psychological type of hero, romantic tradition. Надійшло До Редакції 8.02.2011.

131