Головна Філологія Вісник Донецького інституту соціальної освіти В. РОзАНОВ И Д. ГАЛКОВСКИй: ДИАЛОГ ТРАДИЦИй
joomla
В. РОзАНОВ И Д. ГАЛКОВСКИй: ДИАЛОГ ТРАДИЦИй
Філологія - Вісник Донецького інституту соціальної освіти

Л. В. САДыКОВА,

Кандидат филологических наук, доцент

Кафедры романских языков Института филологии

Киевского национального университета им. Т. Шевченко

Настоящая статья посвящена исследованию проблем русского эссе ХХ века в контексте станов­ления русской эссеистической традиции, определению схожих тенденций его развития на рубежах указанного столетия на материале новаторских эссеистических произведений В. Розанова и Д. Гал-ковского.

Ключевые слова: интеллектуально-художественный поиск, жанр эссе, русская эссеистичес-кая традиция, переходное художественное мышление, эссеистические интенции.

П

Оиски новых параметров изучения быстро меняющейся литературы представля­ется нам тесно привязанными к эссе как своеобразному ракурсу интеллектуально-художественного поиска, способствующего выработке нового художественного языка, адекватного времени, как в мировом, так и национальном культурных контекстах.

Актуальным в этом контексте нам представляется изучение художественных возмож­ностей русского эссе, яркой иллюстрацией которых могут служить новаторские экспери­менты русских писателей рубежей ХХ в. В. Розанова и Д. Галковского в данном жанре, в частности, ставшие классикой русской эссеистики ХХ века такие произведения писателей как «Уединенное», «Опавшие листья» и «Бесконечный тупик».

Заявленные нами типологически схожие особенности переходного художественного мышления двух писателей, осмысливающих культурный кризис рубежей ХХ столетия, про­явились особенно ярко в данных произведениях и позволяют нам говорить о схожих эссе-истических интенциях, прежде всего, при постановке авторами схожих глобальных проб­лем, не решенных в условиях переходного состояния культуры, в привлечении широчай­шего культурного контекста, в опоре на схожие художественно-изобразительные средства и многое другое.

Речь идет прежде всего о том, что и поиски В. Розанова, и поиски Д. Галковского мыс­лятся в широком контексте русской культуры – философии и литературы, то есть выстра­ивается ряд писателей и философов, размышлявших о России и национальном своеобра­зии – Пушкин, Гоголь, Достоевский, Соловьев, Бердяев, у Д. Галковского это уже и В. Набо­ков, и сам В. Розанов. Именно этим подтверждается духовное родство писателей, чувству­ющих свое родство именно с теми, кто является (в их понимании) наиболее ярким вопло­щением русской души и русской культуры.

Д. Галковский подчеркивает свою преемственность делу В. Розанова, пытается как бы дописать начатое предшественником в иные времена с позиций итогов ХХ века. Определя­ется место и роль Розанова в ряду деятелей, осмысливавших особенности национального своеобразия (и тем самым обозначается и собственное место как последователя и продол-

©Л. В. Садыкова, 2011

80

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ЕКОНОМІКИ ТА ПРАВА ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 1 (1)

Жателя классика). Образно сформулированную автором задачу мы понимаем так: целью произведения является осмысление особенностей национального самосознания (вслед за Розановым и во многом по его образцу) и воплощение национального самосознания в четких ориентирах. В качестве наиболее адекватных форм данного поиска мыслится по­граничная форма эссе, свободно соединяющая различные дискурсы (как и в «Уединен­ном», «Опавших листьях»), демонстрирующая свободное движение мысли, не скованная жестким каноном, легко соединяющая высокие темы и повседневность («обычное», «про­стое» и «понятное», подчеркивалось в вышеприведенном отрывке), открывающая широ­чайшие возможности для доказательства авторской идеи (от декларации до интеллекту­альной провокации и юродствования), а также роман, интенции которого объединяют от­дельные эссе в более сложную и эстетически организованную художественную систему, чем просто книга.

Оставляя в стороне многочисленные смысловые и тематические переклички, а также анализ Д. Галковским философских взглядов Розанова, остановимся на следующих общих чертах названных текстов.

Первая – это чрезвычайно яркое проявление личностного начала, подчеркнутая акту­ализация «Я» в противовес высокой и абстрактной позиции многих классических эссе. Без­условно, актуализация личностного начала характерна для эссе как жанра в целом, и эта особенность проявлялась и в классических текстах французской литературы. Мы же гово­рим о качественно иной степени этого проявления и своеобразных формах его воплоще­ния (шутовство, юродствование, раздвоение, о чем будет сказано далее). У Розанова и Гал-ковского часто внимание автора с предмета изображения (явления, идеи, свойства чело­века вообще и др.) переносится на его чрезвычайно субъективную интерпретацию, вос­приятие. Обратим внимание на то, как педалируется данная особенность у Розанова: «Че­ловек о многом говорит интересно, но с аппетитом – только о себе» (Тургенев). Сперва мы смеемся этому выражению, как очень удачному <...>. Но потом (через год) становится как-то грустно: бедный человек, у него даже хотят отнять право поговорить о себе. Он не толь­ко боли, нуждайся, но… и молчи об этом. И остроумие Тургенева, который хотел обличить человека в цинизме, само кажется цинично» [3, с. 427]. Начиная с иронического афориз­ма Тургенева о человеке вообще (высказывания, которое по своей форме и содержанию близко классической афористике), Розанов приходит к опровержению исходного тезиса именно на основании иного понимания меры проявления личностного начала в любом из текстов – от разговора до произведения, что и фиксируется в его эссе. Этой же идеей про­никнуты многочисленные рассуждения Одинокова из «Бесконечного тупика», признающе­го, что все размышления о многих предметах на самом деле кружат вокруг авторского «Я», неизбежно замыкаясь на нем как на тупике, в который ведут все пути мысли.

Данную особенность можно трактовать как отражение общей черты литературы мо­дернизма, отражающей субъективный универсум. В этом плане показательно внимание обоих писателей к подсознательному (снам, фобиям, например, Галковским описывается сон про отца, который оказывается живым и вообще превращается в Розанова, что знаме­нует восстановленное единство и гармонию мира), к досознательному опыту, рассматри­ваемым Галковским в специфическом аспекте – национальной ментальности.

Существенной особенностью реализации личностного начала в эссеистике обоих пи­сателей становится изображение экзистенциального сознания. Появление данной черты, отнюдь не столь ярко реализуемой в классической эссеистике, безусловно, связано с об­щим культурным контекстом серебряного века и всего ХХ ст. В частности, с возникновени­ем экзистенциализма как философского течения, которое исследователи связывают имен­но с русской философией серебряного века, с современниками В. Розанова – Н. Бердяе­вым и Л. Шестовым [6, с. 833–835], к которым, заметим, Галковский также обращается в размышлениях о национальной ментальности, но, безусловно, учитывает и более поздний опыт философской и художественной интерпретации экзистенциального сознания. Роза­нов в своей эссеистике дал художественную, глубоко личностную интерпретацию данно­го явления, совместив художественный и философский дискурсы и полемически заострив проблему в «Уединенном»: «Я еще не такой подлец, чтобы думать о морали. Миллион лет

81

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ЕКОНОМІКИ ТА ПРАВА ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 1 (1)

Прошло, пока моя душа выпущена была погулять на белый свет; и вдруг бы ей сказал: ты, душенька, не забывайся и гуляй «по морали».

Нет, я ей скажу: гуляй, душенька, гуляй, славненькая, гуляй, добренькая, как сама зна­ешь. А к вечеру пойдешь к Богу.

Ибо жизнь моя есть день мой, и он именно мой день, а не Сократа или Спинозы» [3, с. 425] (выделено автором – Л. С.).

Это же акцентирование внимания на личностном, экзистенциальном в противовес философским абстракциям встречаем и у Галковского, причем, что важно, со ссылкой на опыт Розанова. В анализируемом ниже отрывке он противопоставлен не Сократу и Спино­зе, а Гегелю, в данном случае символизирующему логически абстрактную, не экзистенци­альную картину мира. «Я читал философов и думал: «Какой же я философ?»

Иногда «расходился». Иду по улице, философствую, а мне кто-то спокойно говорит на ухо: «А у тебя отец умер».

Смотрю в том Гегеля, а думаю про отца.

Хочется крикнуть что-нибудь умное, а голос тут как тут: «А отец-то твой где?» Как это, куда ЭТО ввернуть, вставить? «Что ни делает дурак, все он делает не так» <…>. Читают лек­цию по философии. Я вопреки лектору, «записку из зала»: «Такого-то числа такого-то меся­ца и года у меня умер Отец». И подпись: «Одиноков». – Ну и что? При чем здесь это-то? О чем вы, милейший? Ну конечно, очень жалко, мы сочувствуем и т. д. Я получаюсь каким-то «и т. д.» «Идите отсюдова»…

И вот я прочел «Опавшие листья», в центре которых, в одном из центров, – болезнь и умирание близкого человека <…>. Что же такое «Бесконечный тупик» (в целом)? Тот же ритм, те же темы. Я лежал где-то там, внутри, и думал: «А надо ли расти? Может-быть так и остаться в себе?» А Розанов сказал: «Расти, миленький. Закрой глаза и расти. Это фатум, и так МОЖНО» [1, с. 73–74] (выделено автором – Л. С.).

Эта же преемственность в разработке экзистенциальной тематики (смысла жизни, смерти, личностной сущности, определение внутренних опор личности и ее возможностей сопротивляться равнодушию мира и др.), а также «ритм» (по определению автора) и ро-зановская форма и стилистика реализуются во многочисленных других фрагментах, напри­мер, в примечании № 147, где вновь розановской экзистенциальной теплоте, проникнове­нию, вниманию к личности противопоставлены подходы иных философов (в данном слу­чае В. Соловьева), а единомышленником Розанова провозглашается также экзистенциаль­но ориентированный Набоков. Кроме того, вновь внимание акцентируется на поисковой и пограничной форме (соединении философского и художественного дискурсов) и цели произведения. «Эта книга – мучительная попытка пробиться к людям через пустоту моего «я» – обернется в реальность комариным писком. Самое БЛАГОРОДНОЕ в моем положе­нии это покончить с собой. Итак, что меня спасает? Собственное неблагородство. Если бы я не пихал головой в живот какого-нибудь Владимира Сергеевича Соловьева, не имеюще­го ко мне никакого отношения, давно бы болтаться мне в пролете моста. На чем держится моя жизнь? – На оговорке. Почему я все так «Розанов», «Розанов», – он бы простил меня, что я есть. Соловьев, у – у, будь я его современником, я бы Бога молил, чтобы на глаза ему не попасться. Он бы так сделал, чтоб сама моя фамилия превратилась бы в ругательство, а Розанов бы сказал: «Ну, чего ты, Одиноков, живи. Ведь ничего изменить нельзя. Ты знаешь, что ты есть и так будет, ты будешь, пока не умрешь. И все. И мне бы стало так легко. Обре­ченно и легко» [1, с. 104–105].

Интересно, что и в эссе Вен. Ерофеева присутствует схожий сюжет: приобретение книг Розанова (цитируется также «Уединенное» и «Опавшие листья»), их чтение, а потом и фан­тастическая беседа с ожившим и поселившимся в квартире писателем, который отменяет самоубийство героя, разочаровавшегося и испытывающего тошноту к окружающему пош­лому миру (традиционный мотив экзистенциально ориентированной литературы). Более того, в воображаемых разговорах Розанов отговаривает героя от этого поступка, как бы за­говаривает его, кроме того, и у Ерофеева, и у Галковского звучит мотив чести («Этот гнус­ный ядовитый фанатик, этот токсичный старикашка, он – нет, он не дал мне полного сна­добья от нравственных немощей, – но спас мне честь и дыхание (ни больше ни меньше: честь и дыхание»).

82

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ЕКОНОМІКИ ТА ПРАВА ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 1 (1)

Все тридцать шесть его сочинений, от самых пухлых до самых крохотных, вонзились мне в душу и теперь торчали в ней, как торчат три дюжины стрел в пузе святого Себастья­на» [2, с. 163]. Не исключено, что можно говорить об определенном влиянии эссе Ерофе­ева на Галковского, о внутренней полемике, хотя имя писателя-постмодерниста в «Беско­нечном тупике» ни разу не упомянуто. Но возможно и совпадение интерпретаций, вызван­ное общим постмодернистским мировоззрением писателей, их тенденцией к переоценке ценностей и поискам целостных основ мира.

Следующей особенностью проявления личностного начала в эссеистике Розанова и «Бесконечном тупике» является повышенная лиризация, автобиографизм, даже интими-зация повествования. Это существенно меняет традиционный образ повествователя в эссе (как человека размышляющего, субъективирующего явления культуры, но не заслоняюще­го их собой, своей крайней, зачастую провокационной субъективностью), то есть речь идет о гиперболизации одной из черт эссе – личностного начала и разнообразии форм его выра­жения). Данная особенность приводит к остранению образа самого повествователя и тра­диционных для эссеистики тем. Это происходит в результате создания эффекта контраста, например, абстрактной темы и крайне лирического и интимного способа ее изложения, соединения. Например, традиционную тему сложности и противоречивости человеческой натуры Розанов трактует в столь интимных интонациях: «<…>, а все-таки «мелочной лавоч­ки» из души не выкинешь: все какие-то досады, гневы, самолюбие; и грош им цена, и ми­нута времени; а есть, сидят и не умеешь не допустить в душу» [4, с. 384]. Или, скажем, зна­менитое розановское суждение на тему восприятия литературы и ее роли в своей судьбе в «Опавших листьях. Коробе первом»: «Литературу я чувствую как штаны. Так даже близко и вообще «как свое». Их бережешь, ценишь, «всегда в них» (постоянно пишу). Но что же с ними церемониться???!!!» или «Дорогое (в литературе) – именно штаны. Вечное, теплое, бесцеремонное» [4, с. 382].

В романе Галковского эта особенность также присутствует и поддается авторской реф­лексии: «И мое глубокое убеждение, что на такие темы, – предельно общие и предельно интимные – нельзя писать иначе. Нельзя договаривать…» [1, с. 60]. Интимизация проявля­ется, например, в тех же размышлениях о трудностях социализации личности, воспомина­ниях о детстве и отце, передаче глубоко личностного восприятия художественных произ­ведений, подведения в послесловии печального итога собственных литературных усилий и др., но в сочетании с иными модусами: абстрактно-аналитическим (в философских и лите­ратуроведческих изысканиях, исторических экскурсах, связанных с проблемами современ­ной культуры) и поучительным, отстраненно-ироническим, саркастическим, а также с от­кровенным поруганием неприемлемых позиций.

Специфика реализации названной особенности в том, что внутренний мир близкого автору героя «Бесконечного тупика» не гармоничен, в отличие от розановского, а расколот, отношения с миром также чрезвычайно драматичные, если использовать описание состо­яния отца Одинокова (о сходстве с которым на психологическом уровне герой настаива­ет), то это – «какой-то истерический бунт против реальности. Тоже эгоистическое «я хочу!» [1, с. 110].

Даже если, как и в эссеистике Розанова, формулируется общая тема рассуждений (на­пример, как в примечании № 771 – об адекватной форме воплощения современного состо­яния культуры, о такой форме произведения, которая была бы воспринята читателем), то она решается подчеркнуто интимно, с надрывом, автор погружает читателя в бездну про­тиворечий характера Одинокова и рассуждает о них, в отличие от Розанова, многословно и с особым драматизмом, более того, чувствуется и упрек самому читателю и культурной общественности в невнимании к столь знаковым явлениям, как творчество автора: «Тру­долюбие, все ломающее интеллектуальное упорство, бешеное, застилающее глаза крова­вой пеленой честолюбие, серьезное, пожалуй, излишне серьезное отношение к миру – и все зря. Все – «никому не нужно». Кто-то дал мне дар сопоставления несопоставимого, дар насмешки над собой, дар совершать громоздкую мыслительную работу, постоянную и <…> бессмысленную. Бессмысленную, ибо я абсолютно бездарен в цели. Зачем, для чего – для меня это безобразное чавканье филологического болота <…>. Долго постановка цели каза­лась мне грубой, напоминала злобный огонек в глазах шимпанзе, увидевшего сложно ви-

83

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ЕКОНОМІКИ ТА ПРАВА ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 1 (1)

Сящий «апельсин» <…>. Но потом понял, что что-то порвано сзади моих глаз <…> ничего не могут «увидеть» <…> при потенциальной способности понимания мира и при постоянном механическом перебирании его моим мозгом. У меня голова болит» [1, с. 556].

Собственно «Бесконечный тупик» самим автором рассматривается как путь к гармо­низации, обретению целостности, причем ориентиром в этом процессе вновь становится Розанов и книги его эссеистики, розановское ощущение целостности мира и всеобщей свя­зи явлений. В достаточно парадоксальной форме и в лирической, интимной тональности это объяснено, например, в примечании № 153. «Вроде бы книга, в трех частях, с приме­чаниями. Все чин-чинарем, а написано совсем «не о том». О чем книга? О Розанове? Нет. Если сначала сказать, что вот книга о Розанове, то интуитивное читательское предусматри-вание не оправдается <…>. Может быть книга не о Розанове? Но нет, все о нем, все о нем. Наверно в словах, особенно в русских, есть какая-то порочная пустота. Во сне смотришь на дерево и знаешь, что это конфетная обертка <…>. Нелепость какая-то <…>. А во сне почти все ясно <…>. Как сон Ивана Федоровича Шпоньки:

«То вдруг снилось ему, что жена вовсе не человек, а какая-то шерстяная материя: что он в Могилеве приходит в лавку к купцу. «Какой прикажете материи?» – говорит купец. – Вот возьмите жены, это самая модная материя! Очень добротная! Из нее все теперь шьют себе сюртуки <…> » [1, с. 110]. То есть читателю предлагается не только увидеть логиче­скую и последовательную связь «Бесконечного тупика» с розановскими текстами на уров­не формы и содержания, но и почувствовать ее на уровне трудно уловимых, ассоциатив­ных и парадоксальных соответствий, скорее всего, отражающих сходную ментальность и художественное видение мира.

В текстах обоих писателей названная особенность – автобиографизм, лиризация и даже интимизация повествования – органично соединяется с другими: шутовством, юрод­ствованием.

У обоих писателей юродствование является органичным, связанным как с традиция­ми русской культуры, особенно с ее религиозным пафосом и апофатическим доказатель­ством духовных ценностей (Розанов), так и с их художественной рефлексией и последую­щей актуализацией в постмодернистской литературе (заметим, юродствование свойствен­но эссеистике Вен. Ерофееева, А. Синявского, Д. Галковского). Так, например, в примеча­нии № 163 повествователь осмысливает юродствование Розанова и связывает его имен­но с религиозной апофатической традицией: «Нет целомудрия у Соловьева и ему подоб­ных. У Розанова есть. Именно из-за его ощущения ирреальности слова, из-за его юродства, деформирующего словесный мир. Юродство это тоже глас Божий, но не прямо, не через уста обычного святого или пророка, а боком, деформированно и бесплотно, целомудрен­но. Не случайно юродивый во Христе столь почитаем на Руси. Известно, что за пять веков христианства, с VI по Х век, общий месяцеслов православной церкви насчитывал не более четырех юродивых святых, принадлежащих различным странам, а на Руси лишь в продол­жение трех веков (XIV–XVI) насчитывается не менее десяти юродивых. И главный русский храм Василий Блаженный – в честь знаменитого юродивого, обличавшего Ивана Грозно­го» [1, с. 115].

Постмодернистское юродствование в «Бесконечном тупике» не подвергается реф­лексии (вспомним, И. Скоропанова считает Галковского стихийным постмодернистом, сло­жившимся не зависимо от теории и соответствующего контекста: «К постмодернизму Гал-ковский пришел не сознательно, а даже не подозревая об этом, – благодаря типу лично­сти, а еще точнее – благодаря типу мышления: нелинейного, структурно-совместимого, который ему присущ» [5, с. 441]). Но безусловное сходство со стилем других писателей-постмодернистов, использовавших данную интенцию, наблюдается, примером может быть представленное выше сопоставление эссе Галковского и эссе Венедикта Ерофеева «Василий Розанов глазами эксцентрика». В них осмысливается апофатически (или, исполь­зуя слова Галковского, «боком, деформированно и бесплотно, целомудренно») влияние великого писателя на обновление и структурирование внутреннего мира автобиографиче­ских героев.

Подобная установка, безусловно, влияет на стиль эссе: авторская позиция не выска­зывается прямо, а доказывается от противного, через интеллектуальную провокацию либо

84

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ЕКОНОМІКИ ТА ПРАВА ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 1 (1)

Апофатически – через умолчание. В результате моделируется сложный образ повествова­теля, многоликого в своей игре, но целостного в своих интенциях и видении мира, а также сложный образ читателя, то оскорбляющегося «выходкам» повествователя, то легко разга­дывающего интеллектуальные ребусы, догадывающегося об истинном смысле высказыва­ний и получающего истинное наслаждение от игры.

В текстах создается провокационный образ повествователя, заявляется позиция, ко­торая должна быть оспорена читателем, остраняется круг традиционных для эсссеистики проблем. К чисто постмодернистским акцентам можно отнести декларируемый, но дале­ко не соответствующий авторской позиции в целом релятивизм («я, наконец, заметил, что мои слова, раз произнесенные, принимаются на веру, – совершенно некритически, – хотя как правило, «мысли вслух», слегка утрированные и тем самым «от противного» подчерки­вающие свою ограниченность. Принятие кем-либо моих «мнений» мне так же чуждо, как и их оспаривание» [1, с. 60]).

К постмодернистским же особенностям юродствования относим и соединение двух масок – гения и шута, максимально высокую и вызывающую самооценку и предельно низ­кую. Примером может служить примечание № 24, в котором автор, отталкиваясь от фразы предшествующего отрывка «Третья часть – это распадение, деструкция», начинает рассу­ждать о форме «Бесконечного тупика», но фактически переходит к моделированию обра­за повествователя, акцентируя юродствование. «Ирония здесь переходит в комизм. Я чув­ствую себя клоуном. Потеря достоинства и в общении с людьми у меня. Нарушение смыс­лового и интонационного единства. Достоинство это и есть единство, цельность.

Итак, я гений. Перед началом «обыгрывания» тему следует несколько прорисовать, утрировать для будущих вольтфасов. Например, так:

Насколько уж мне наплевать на чье-либо «вообще-мнение» (то есть мнение отчуж­денное, незнакомое со мной как личностью, мнение читательское), что я открыто и со сме­хом заявляю об этом. По широте ума, многоуровневости и неожиданности мышления не встречал я в жизни людей, равных себе. Так что уж давно привык самые серьезные раз­говоры вести вполсилы, спустя рукава. Мне это так надоело, что я специально нарываюсь на интеллектуальный скандал, на позор. Я хочу, чтобы меня осадили, показали, что я зар­вался, и ткнули носом в мое собственное невежество, поверхностность, просто в мою глу­пость. Моя мечта – сесть в лужу. Но уже странная судьба – никак не могу. Дошло вот до смешного: сам аккуратно сажусь в нее. Однако уже гложет мысль, что это, хе-хе, послед­ний штрих в законченной духовной трагедии» [1, с. 21–22]. Как видим, на глазах читате­ля обнажается механизм создания образа и показаны особенности приема: утрирование темы, создание контрастного образа, соединяющего маски гения и шута, намеренное про­воцирование читателя на интеллектуальный скандал и даже эпатаж читателя (фактически именно он обвиняется в глупости и призывается к разоблачению самозванца). Главной це­лью стратегии представляется провокация, которая актуализирует важнейшие проблемы. В данном случае те, над которыми автор размышляет на протяжении всего произведения и связывает их в едином проблемном поле русской ментальности. Это такие черты нацио­нального характера, как достоинство (или его отсутствие), самозванство, «придуривание».

Одновременно с игровыми, шутовскими интонациями звучат трагические ноты, ассо­циирующиеся с иным кругом проблем – с экзистенциальным одиночеством человека, не­возможностью понять себя, гармонизировать свой мир и др.

Таким образом, анализ весьма типичного отрывка «Бесконечного тупика» показал, что юродствование как авторская стратегия связано со стремлением актуализировать и остранить целый круг проблем (в ряду которых и проблема человека), создать условия ин­теллектуальной провокации, «интеллектуального скандала», в которых читатель подклю­чится к обсуждению, наконец, с попыткой таким образом, «от отрицания», восстановить круг фундаментальных ценностей (в данном случае, достоинство и гуманизм).

К общим особенностям, также роднящим эссеистику Розанова и Галковского, мож­но отнести и такие. Это соединение в рамках одного произведения (книги, как у Розано­ва, постмодернистского романа-гипертекста – у Галковского) различных форм: литерату­роведческого, философского эссе, афоризма, парадокса, а также беллетризация эссе. Од­нако, на наш взгляд, Галковский ориентировался не только на конкретные жанровые фор-

85

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ЕКОНОМІКИ ТА ПРАВА ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 1 (1)

Мы, в том числе и модифицированные и обновленные в «Уединенном» и коробах «Опав­ших листьев» Розанова, но и на те объединяющие механизмы, которые делают книги це­лостными. Внимание к этим объединяющим особенностям вполне логично в контексте по­ставленной Галковским цели – создать не книгу эссеистики и афоризмов, а именно роман. Суммируя авторские размышления над данной проблемой, рассыпанные по всему тексту «Бесконечного тупика», отметим те особенности, которые стали объектом последователь­ной рефлексии.

Первое. Галковский, обращаясь к художественному опыту Розанова, отмечает соеди­нение в его книгах раздробленности фрагментов и внутреннего единства всего текста. Объ­ясняется это явление в сопоставлении произведений Розанова и Соловьева. Первый «чув­ствует» предмет своих размышлений, постигает его не только логически – «извне», но и «изнутри». А второй, в понимании автора, ориентирован на внешнее постижение. «Выяв­ление внутреннего единства личности и мира возможно, и достигается за счет явленно-сти внешней разветвленности. Субъект, которому является таким образом расчлененная внешность, вынужден ее внутренне достраивать, а форма этой достройки является в значи­тельной степени аналогией внутреннего мира являющейся ему личности. Через дробность постигается внутреннее мистическое единство мира. И наоборот, попытка последователь­ного и соразмеренного раскрытия лишь разрушает восприятие со стороны другого «я». Что и произошло в случае самого Соловьева» [1, с. 134]. То есть внимание фиксируется на ди­алектике раздробленного и целостного, на особой роли в понимании единства внутренне­го видения, чувствования, а также активного творчества личности, созидающей («достра­ивающей) и познающей связи между явлениями. Такая позиция очевидно ассоциируется с текстами Розанова, а в собственном произведении определяет совмещение логическо­го построения отдельного эссе и всей книги в целом (например, задуманную трехчастную композицию, отражающую «тезис», «антитезис» и возможный, но не состоявшийся «син­тез») с беллетризацией, подключением художественного дискурса, предлагающего иной путь проникновения в сущность явлений, выстраиванием ассоциативных полей и связей между внешне разрозненными фрагментами, наконец, особую роль авторского сознания, «достраивающего» целостность мира и героя-повествователя.

Схожая позиция обосновывается и в примечании № 188, комментирующем собствен­ные размышления о форме произведений Розанова: «Розанов как-то постоянно промахи­вается, перегибает палку, но сами эти промахи удивительно точны» [1, с. 126]. Рассужде­ния в форме философского диалога с тезисом и антитезисом вновь ведутся вокруг пробле­мы логического и интуитивного постижения мира и секретов его верного понимания Роза­новым, оформления этого понимания в эссеистическую форму. «Излюбленный логиками прием:

– «Мысль изреченная есть ложь». Ладно. Но тогда и это изречение тоже ложно?

– На это можно ответить так:

– Ложна изреченная мысль, но не мысли. Связь мыслей нейтрализует их ложность. В контексте стихотворения Тютчева его изречение истинно. Это острие истины, суть стихот­ворения, его жало.

Отдельные предложения, фразы, мысли могут быть не просто ложны, а вообще мни­мы. Но часто добавление мнимых величин в математическую формулу делает ее истин­ной, работоспособной, живой» [1, с. 126].

Видимо, речь идет не только о сомнительных и неверных высказываниях Розанова и самого повествователя «Бесконечного тупика», но и о намеренной парадоксальности и провокативности произведений, общая идея и смысл которых постигаются только в един­стве и взаимосвязи суждений, фрагментов («связи мыслей»). То есть речь идет о целост­ной художественной и философской системе, и внимание фиксируется на системных свя­зях элементов.

Системность же и целостность, как представляется, видится Галковскому в непости­жимом единстве внутреннего мира «русской личности». Об этом свидетельствуют много­численные рассуждения о том, что любые творческие и поведенческие проявления тех лю­дей, которых автор считает воплощениями национальной культуры, а это классики литера-

86

ISSN 2222-551Х.  ВІСНИК ДНІПРОПЕТРОВСЬКОГО УНІВЕРСИТЕТУ ЕКОНОМІКИ ТА ПРАВА ІМЕНІ АЛЬФРЕДА НОБЕЛЯ. Серія «ФІЛОЛОГІЧНІ НАУКИ». 2011. № 1 (1)

Туры и Розанов, отражают национальную ментальность. Кроме того, видится целостность и в гармонии внутреннего мира экзистенциально собранного человека.

Это подтверждается многочисленными размышлениями над книгами эссеистики Ро­занова – фрагментарными по форме, но едиными в содержании, концепции, и это един­ство моделируемого мира объясняется целостностью авторской личности, ее «системно­стью». Пример – примечание № 181 к собственным словам – «Розанов внутренне глубо­ко един»: «Он сказал: «Есть ПОСЛЕДСТВИЯ, а ЦЕЛЕЙ нет <…>. Но откуда КРАСОТА и СМЫСЛ мира, отчего мир НЕ СУМАСШЕДШИЙ, отчего нельзя сказать (даже филологически «язык не гнется»): мир как С УМА СОШЕЛ: точно горох, который кто-то бросил (сумма причин), но никто не собрал (цели). Нет, мир – СОБРАН – в СИСТЕМУ, и от этого одного в нем возможны наука, философия, предвидение, как возможно от этого же и ЛЮБОВАНИЕ им».

Мир Розанова тоже не безумен, тоже собран, тоже система» [1, с. 125].

Полагаем, что данные размышления о Розанове приоткрывают и остраняют собствен­ный замысел – моделирование целостности и системности из отдельных фрагментов, сте­реоскопически отражающих различные стороны действительности, внешне расколотый, хаосообразный мир. С этим связано внимание автора как к построению отдельного фраг­мента, так и к действию объединяющих весь текст художественных механизмов.

Список использованной литературы

1. Галковский Д. Бесконечный тупик / Д. Галковский. – М.: Самиздат, 1998. – 708 с.

2. Ерофеев Венедикт. Василий Розанов глазами эксцентрика. // Венедикт Ерофеев. Оставьте мою душу в покое: Почти все. – М.: Изд-во АО «Х. Г.С.» 1997. – С. 149–164.

3. Розанов В. Уединенное // В. Розанов. – Т. 2. – М.: Правда, 1990. – 711 с.

4. Розанов В. Опавшие листья. Короб первый // В. Розанов. – Т. 2. – М.: Правда, 1990. – 711 с.

5. Скоропанова И. С. Русская постмодернистская литература. Учебное пособие / И. С. Скоропанова. – М.: Флинта: Наука, 1999. – 608 с.

6. Тузова Т. М. Экзистенциализм / Т. М. Тузова // Новейший философский словарь / Сост. А. А. Грицанов. – М.: Изд. В. М. Скакун, 1998. – 896 с.

Статтю присвячено дослідженню проблем російського есе ХХ століття в контексті становлен­ня російської есеїстської традиції, визначенню схожих тенденцій його розвитку на межах означеного століття на матеріалі новаторських есеїстичних творів В. Розанова та Д. Галковського.

Ключові Слова: Інтелектуально-художній пошук, Жанр Есе, російська есеїстична традиція, Перехідне художнє мислення, есеїстичні інтенції.

This article is dedicated to the research of the russian essay problems in XX century in the context of establishing of Russian essay tradition, defining of the common tendencies of its development at the turns of the mentioned century basing on the materials of novating esse works by V. Rozanov and D. Galkovsky.

Key words: Intellectual-artistic search, essay genre, Russian essay tradition, transitional artistic Thinking, essay intension.

Надійшло До Редакції 8.02.2011.

87