Головна Філологія Вісник Донецького національного університету ПОЭТИКА ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОСТИ ОНИМОВ В РОМАНЕ В. НАБОКОВА «ПРИГЛАШЕНИЕ НА КАЗНЬ» (А. С. ПУШКИН И В. В. НАБОКОВ)
joomla
ПОЭТИКА ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОСТИ ОНИМОВ В РОМАНЕ В. НАБОКОВА «ПРИГЛАШЕНИЕ НА КАЗНЬ» (А. С. ПУШКИН И В. В. НАБОКОВ)
Філологія - Вісник Донецького національного університету

Э. А. Кравченко

Незыблемым авторитетом на протяжении всей жизни Набокова был А. Пушкин, названный в лекциях и комментарии к «Евгению Онегину» «первым», «великим», «ве-личайшим» поэтом, писателем, художником. По мнению Б. Бойда, «И Шекспир, и Пушкин имеют особое значение для Набокова как с точки зрения мастерства<…>, так и с точки зрения влияния, которое они оба оказывают» [5, с.20]. «Нет ни одного романа у Набокова, в котором не был бы так или иначе разыгран какой-либо мотив из Пушки-на», – отмечает В. Старк [21, с.781]. Прямые аллюзии, реминисценции, точные и иска-женные цитаты из его произведений переполняют «Дар», «Университетскую поэму», «Отчаяние», «Пнин», «Лолиту». В одном только «Даре», тематически и хронологиче-ски связанном с «Приглашением на казнь», упоминаются и цитируются десятки поэти-ческих и прозаических текстов Пушкина: «Анджело» [15, с.85], «Путешествие в Ар-зрум» [15, с.85], «Египетские ночи» [15, с.91], «Анчар» [15, с.91], «Граф Нулин» [15, с.91], «Капитанская дочка» [15, с.95], «Борис Годунов» [15, с.229], «Пир во время чу-мы» [15, с.229], «Метель» [15, с.229], «Арион» [15, с.230] и др. Пушкин – духовный отец главного героя «Дара» Федора Годунова-Чердынцева, который отчетливо чувст-вовал, как “Пушкин входил в его кровь. С голосом Пушкина сливался голос его отца” [15, с.88]. Здесь же наряду с образом «величайшего поэта» появляются две вымышлен-ные фигуры – «Пушкин В шестьдесят лет, Пушкин, пощаженный пулей рокового хлы-ща» [15, с.91] и антипод «реального» Пушкина – член Союза Русских Литераторов в Германии Пышкин, который «<…> произносил «я не дымаю» и «сымасшествие», – словно устраивая своей фамилии некое алиби» [15, с.289].

Мотивы, ассоциации, реминисценции, открытые и скрытые цитаты, парафразы, эпитеты из пушкинских текстов, стилизации и пародии на них в творчестве В. Набокова давно стали предметом исследования как зарубежных, так и отечествен-ных ученых, пушкинистов и набоковедов [21, с.772]. Исследователи отмечают множе-ство поэтонимов, фонетическая структура которых восходит к именам персонажей пушкинских произведений. Согласно Н. Букс, фамилия Льва Ганина («Машенька») возникает из имени пушкинского предка Ганнибала [22, с.105]. Название романа «Дар» полемически перекликается с первыми строками стихотворения “Дар Напрасный, Дар Случайный» [2, с.97]. Происхождение первого компонента фамилии Годунов-Чердынцев («Дар») связывают с заглавным персонажем трагедии «Борис Годунов» [4, с.832]1, название романа «Король, дама, валет» – с «Пиковой дамой» Пушкина [10, с.676]. Не случайно и появление в пьесе «Изобретение Вальса» варианта Сильвио (Сальватора Вальса), протонимом которого является имя героя «Выстрела» [1, с.571]. Звуковой состав имени и образ Германа («Отчаяние») ориентированы на Германна Из «Пиковой дамы» [23, с.155].

1 Эксплицитное указание на связь персонажей присутствует в вымышленной рецензии на книгу Федора Годунова-Чердынцева о Чернышевском, в которой имя автора намеренно искажается на «Борис Чердынцев» [15, с.269].

© Кравченко Э. А., 2008


В романе «Приглашение на казнь» имя Пушкина упоминается дважды2. Сперва ан-тропоэтоним появляется в пародийном ряду «мягких кукол для школьниц», которых изго-тавливает главный герой Цинциннат Ц., пристрастившийся к «мифическому девятнадца-тому веку»: «<…> тут был и маленький волосатый Пушкин В бекеше, и похожий на крысу Гоголь в цветистом жилете, и старичок Толстой, толстоносенький, в зипуне, и множество других, например: застегнутый на все пуговки Добролюбов в очках без стекол» [18, с.14]3. «Кукольность» писателей предопределяет использование автором иронически сниженных лексем, контактирующих с именами: «Волосатый Пушкин», «Похожий на крысу Гоголь», «Толстой, толстоносенький» (фонетическое обыгрывание доантропонимной формы фа-милии). Однако расположение имен русских писателей в приведенном контексте имеет оценочный характер и отражает реальные литературные предпочтения Набокова.

Второе использование имени Пушкина связано с романом «Евгений Онегин», ко-торый остается неназванным, но эксплицируемым благодаря самооценке Цинциннатом литературного «дарования»: «<…> пишу я темно и вяло, как у Пушкина поэтический дуэлянт» [18, с.52]. Этот контекст аллюзийного характера позволяет установить интер-текстуальное тождество Цинцинната Ц. с Ленским. Поэтический дуэлянт – перифра-стическое именование Ленского, о котором Пушкин отзывается как о «поэте» и «за-думчивом мечтателе», а В. Набоков называет «юным и посредственным поэтом» [17, с.255]. Фраза Цинцинната является почти точной цитатой из «Евгения Онегина – ком-ментарием Пушкина к стихам Ленского, написанным накануне дуэли: «Так он писал Темно и вяло<…>» [20, с.109]. Апеллятивное словосочетание Поэтический дуэлянт Относится к ономастическим перифразам, не имеющим в своем составе собственного имени, но отсылающим к СИ, точнее, замещающим в данный момент, в данном отрезке текста СИ персонажа [11, с.223]. Аллюзема реализуется с помощью лексического по-втора-характеристики «Темно и вяло», вводимого в отождествительную конструкцию с помощью союза Как, и перифразы Поэтический дуэлянт.

Симптоматично, что в романе «Дар» пушкинские аллюзии репрезентированы в параллелях Яша Чернышевский – Ленский, влюбленная в Яшу Ольга – Ольга Ларина [9, с.700-701]. Тема замужества Ольги, неверности возлюбленному после его смерти паро-дийно соотносится с неверностью Ольги Лариной, вышедшей замуж за улана вскоре после гибели Ленского. Аллюзия на X-XII строфы седьмой главы «Евгения Онегина» появляется в контексте вымышленного диалога Федора Годунова-Чердынцева и Кон-чеева: “Что ж – его (Яши Чернышевского – Э. К.) Ольга недавно вышла за меховщика и уехала в Соединенные Штаты. Не совсем улан, но все-таки <…> [15, с.303].

В романе «Приглашение на казнь» образность поэтонима Марфинька (неверная жена Цинцинната) сформирована с учетом аллюзийных сем, проявляющих пародийное сходство героини Набокова с Ольгой Лариной [14]. Так, семы «румяность» и «дет-скость» Ольги Лариной («свежестью ее Румяной» [20, с.40], “ветреный Ребенок” [20, с.101]) поступают в содержательную структуру имени Марфинька В узуальном значе-нии, поддерживая референтную информацию, закрепленную за поэтонимом («куколь-ный Румянец» [18, с.11], «яблочно-Румяные Щеки» [18, с.115], «Розовые Поцелуи» [18, с.15], «как удивленное Дитя» [18, с.11] и др.). Аллюзийная сема «неверность, лю-бовники», актуализирующая сходство Марфиньки С Ольгой Лариной («Уж хитрость ведает она,/ Уж изменять научена!» [20, с.101], «Увы! невеста молодая/Своей печали неверна./ Другой увлек ее вниманье<…> [20, с.122]), интенсифицируется, вследствие чего имя приобретает новые пейоративные созначения («Марфинька в первый же год

2 Выявлению пушкинских источников в романе «Приглашение на казнь» посвящена статья
А. Долинина: Долинин А. А. Пушкинские подтесты в романе В. Набокова «Приглашение на
казнь»// Пушкин и культура русского зарубежья. Международная научная конференция, по-
священная 200-летию со дня рождения Пушкина. – М., 2000.

3 Ср.: “Пушкин и Толстой, Тютчев и Гоголь встали по четырем углам моего мира” [16, с.277], – на-
писал В. Набоков в автобиографических «Других берегах», поставив на первое место Пушкина.


Брака стала ему /Цинциннату – Э. К./ Изменять; с кем попало и где попало…» [18, с.17], «Вечная пытка говорить за обедом С тем или другим ее любовником<…>» [18, с.35] и др.). Накопления в содержательную структуру имени героини «Приглашения» осуществляются и благодаря трансформации – «разрушению» первичных смыслов: ал-люзийная сема «невинность и наивность» Ольги Лариной («Невинной прелести Пол-на<…>» [20, с.39], «Как жизнь поэта Простодушна<…>» [20, с.39]), подключаясь к ре-ферентному содержанию поэтонима Марфинька, пародийно переосмысляется в тексте «Приглашения на казнь» (изменив Цинциннату с директором тюрьмы, Марфинька не-охотно соглашается на «свидание» с м-сье Пьером. «– Я через пять минуточек вер-нусь», – обещает она мужу «с Невинной Живостью» [18, с.115] и др.).

Тематическое и сюжетное сходство объединяют «Приглашение на казнь» и пуш-кинскую «Полтаву»4. Эксплицитное указание на поэму Пушкина содержится в контек-сте «мечты Цинцинната о спасении»: дочка тюремщика Эммочка, мнимая спаситель-ница, поселяет в Цинциннате надежду на освобождение из темницы: «Цинциннат, щу-рясь, глядел на ее склоненный, обведенный пушистой каемкой света, профиль, и Дре-мота долила Его» [18, с.85]. Фраза «дремота долила» представляет собой почти точную цитату из «Полтавы» – размышления Кочубея накануне казни: «Заутра казнь. Но без боязни / Он мыслит об ужасной казни; /О жизни не жалеет он./ Что смерть ему? Же-ланный сон. / Готов он лечь во гроб кровавый. / Дрема долит <…> / Ложась безвинным под топор, /Врага веселый встретить взор / И смерти кинуться в объятья /<…>Да при-ступлю ко смерти смело / И жизни вечной приобщусь!» [19, с.189-190]. Бесстрашие Кочубея, интерпретация смерти как «желанного сна», перехода в высшее состояние становятся своеобразной литературной подсказкой Цинциннату, который в соответст-вии с волей автора должен преодолеть страх и, вычеркнув слово «смерть» за несколько часов до казни, убедиться, что смерти не существует.

В определенном смысле упоминание имени Пушкина в «Приглашении на казнь», интертекстуальная связь романа с «Полтавой», пародийное сходство Цинцинната и Марфиньки с героями «Евгения Онегина» провоцируют искушенного читателя к новым поискам пушкинских источников. Эти поиски оказываются результативными при вы-явлении семантики и поэтики библиопоэтонима «Quercus» (лат. «Дуб») – вымышленно-го названия «современного романа» [18, с.69], который читает в тюрьме Цинциннат5.

С точки зрения С. Козловой, роман о тысячелетней истории дуба служит симво-лом «декапитации» древа жизни. «Единственным <…> настоящим, реально несомнен-ным» в романе была «неизбежность физической смерти автора», означавшая и смерть «Quercus’а», то есть конец истории, превратившейся в «черный каталог». «Это про-зрачная аналогия кладбища, где на памятниках указано количество прожитых лет, а «красными чернилами» отмечены убиенные <… > Нечаянно заброшенный в здешнюю почву, Цинциннат произрастает “гражданином столетия грядущего, поторопившимся гостем” или праздным соглядатаем (…). Казнь Цинцинната может означать новый по-сев головы – семени для возрождения истинного человечества» [12, с.791-792].

Устанавливая пародийное сходство Цинцинната с Чернышевским («Дар»), Н. Букс отмечает, что многое в мире «Приглашения на казнь» создано по рецепту, изо-бретенному Чернышевским. Так, например, тысячестраничный роман «Quercus» («<…>Цинциннат прочел из него уже добрую треть: около тысячи страниц. Героем ро-мана был дуб. Роман был биографией дуба. Там, где Цинциннат остановился, дубу шел третий век; простой расчет подсказывал, что к концу книги он достигнет по крайней

4 В англоязычном романе В. Набокова «Bend Sinister» имя маргинального персонажа зоолога
Орлика Воспроизводит звуковую структуру поэтонима Орлик (Филипп Орлик – генеральный
писарь, наперсник Мазепы, после смерти которого получил от Карла XII пустой титул мало-
российского гетмана) из пушкинской «Полтавы».

5 Русский перевод названия «Quercus»: «Дуб» (лат.) Представлен в авторской сноске к «При-
глашению на казнь» [18, с.70].


Мере возраста шестисотлетнего» [18, с.70]) – пародийный образец литературы, ценив-шейся Чернышевским, который «полагал, что ценность произведения есть понятие не качества, а количества<…>» [6, с.160].

Семантика латинского названия Quercus («дуб») восходит к лексемам quer «крас-ный» и cyer «дерево». Цветообозначение «красный» в романе «Приглашение на казнь» имеет символическое значение и связано с темой казни и «кровавой миссией» палача м-сье Пьера: у него «красный носовой платочек» [18, с.65], фокусы палача – «красная ма-гия» [18, с.49], по «сценарию» казни он должен одеть «красные лосины» [18, с.102] и под. В «Смотри на арлекинов!» двойник Набокова писатель Вадим Вадимович созда-ет роман «Красный цилиндр» – пародийный аналог «Приглашения на казнь». Название для романа заимствуется из контекста «Приглашения», в котором смертная казнь обо-значена эвфемизмом: «вам наденут красный цилиндр» [18, с.11], то есть отрубят голо-ву. Возможно, доонимная семантика библиопоэтонима «Quercus» актуализируется в контексте «Нет, унесите все это. Quercus’а я одолеть не мог!» [18, с.104], что может быть имплицитным намеком на невозможность казни.

Лексема «дуб» использована в контексте-описании содержания романа «Quercus»: «Автор уже добирался до цивилизованных эпох, – судя по разговору трех веселых путников, Тита, Пуда и Вечного Жида, тянувших из фляжек вино на прохлад-ном мху под черным вечерним Дубом» [18, с.72]. Цинциннат прерывает чтение романа, размышляя о невозможности спасения («Неужели никто не спасет?»), и в это время «Сквозняк обратился в Дубравное Дуновение. Упал, подпрыгнул и покатился по одеялу сорвавшийся с дремучих теней <…> крупный, вдвое крупнее, чем в натуре <…> бута-форский желудь» [18, с.72]. Следующий контекст, включающий слово “дуб”, относится к эпизоду побега Цинцинната из темницы, умышленно подстроенному тюремщиками. Оказавшись на воле, узник видит, как «<…> там, там, вдали, венецианской ярью вспыхнул поросший Дубом Холм и медленно затмился» [18, с.95].

Смысловое наполнение названия «знаменитого» романа «Quercus», идея которого считается «вершиной современного мышления» [18, с.70], взаимосвязано с топопоэто-нимом Тамарины Сады, при описании которых не раз упоминаются «Дубовые рощи». Тамарины Сады – место «упоительных блужданий» Цинцинната с Марфинькой: «Ров-ные поляны, рододендрон, Дубовые Рощи, веселые садовники в зеленых сапогах, день-деньской играющие в прятки<…>» [18, с.15]. Кукольности окружающего его мира при-зраков Цинциннат противопоставляет «реальные» Тамарины Сады: «А еще дальше, по направлению к дымчатым складкам холмов<…>тянулась темная рябь Дубовых Рощ<…>» [18, с.24], «тенистые тайники» которых хранят воспоминания о любви Цин-цинната к неверной жене – безысходной и гибельной: «Покуда в тех садах будут Дубы, я буду тебя…» [18, с.36].

Однако поэтические Тамарины Сады, как и мнимая спасительница Эммочка, обора-чиваются для Цинцинната обманом и пародией, поскольку тут находится особняк, куда привозят узника на «торжественный ужин» перед казнью [18, с.108], и здесь же, «в Дубра-Вах, на прогалинах и лугах» растянут «грандиозный вензель из П. и Ц.», символизирующий фарсовое обручение палача и приговоренного к смерти Цинцинната [18, с.110]. Балаган-ная, кукольная стихия романа актуализирована бутафорским характером Тамариных Са-Дов, театральный макет которых выставлен в тюремном коридоре [18, с.43], пародийно-стью и “ложностью” романа «Quercus»: «Это произведение было бесспорно лучшее, что создало его время, – однако же он (Цинциннат – Э. К.) одолевал страницы с тоской, беспре-станно потопляя повесть волной собственной мысли: на что мне это Далекое, Ложное, Мертвое, – мне, готовящемуся умереть?» [18, с.70]. Здесь, как и в контексте-“представлении” русских писателей-кукол, открывается тема борьбы Набокова с традици-ей, соперничества писателя с признанными литературными авторитетами. А. Долинин справедливо отмечает, что «Тема борьбы с традицией и ее преодоления подспудно присут-ствует даже в таком, казалось бы, далеком от нее романе, как «Приглашение на казнь»


<…> В известном смысле все персонажи романа, кроме его главного героя, – тюремщики, палач, посетители – как раз и представляют собой подобные ожившие куклы, поскольку их имена, речевые характеристики, одежда и прочие атрибуты отсылают нас к определенному тексту, к определенной традиции русской и мировой литературы<…> Сама же казнь Цин-цинната при таком литературно-пародийном прочтении оказывается долгожданным осво-бождением художника от гнета "протухших традиций"» [8, с.19]. Нами был установлен круг литературных предтекстов «Приглашения на казнь», существенных для интерпрета-ции семантики и поэтики собственных имен романа [14]. Каждое имя набоковского персо-нажа оказывается «нагруженным» не только контекстуальными, но и аллюзийными смыс-лами, эксплицируемыми с учетом широкого историко-культурного контекста [14, с.53]. Так, было установлено пародийное сходство М-сье Пьера С Мефистофелем (Гете «Фа-уст»), Порфирием Петровичем (Ф. Достоевский «Преступление и наказание»), Чичиковым (Н. Гоголь «Мертвые души»), Голядкиным-младшим (Ф. Достоевский «Двойник»), Докто-Ром Гаспаром (Ю. Олеша «Три толстяка»), Николаем Аполлоновичем Аблеуховым (А. Белый «Петербург») и др., Эммочки – с Эми Доррит (Ч. Диккенс «Крошка Доррит»), Эммой Бовари (Г. Флобер «Госпожа Бовари), Суок (Ю. Олеша «Три толстяка»), Клелией Конти (Стендаль «Пармская обитель») и т. д., выявлены и прокомментированы аллюзий-ные компоненты семантики поэтонимов, расширяющие и углубляющие как поэтику соб-ственных имен, так и произведения в целом [14]. Таким образом, все центральные персо-нажи «Приглашения» представляют собой «многослойных» двойников, отображений пре-вратившихся в штампы литературных героев. Сюжетные ситуации, мотивы, имена, образы из русской и зарубежной литературы становятся объектами полемики и пародирования. Среди них – вымышленный роман «Quercus» – «далекое, ложное, мертвое» произведение.

Его идея заключается в том, что, «Пользуясь постепенным развитием дерева (одино-ко и мощно росшего у спуска в горный дол, где вечно шумели воды), автор чередой разво-рачивал все те исторические события, – или тени событий – коих дуб мог быть свидетелем; то это был диалог между воинами, сошедшими с коней – изабелловой масти и в яблоках, – дабы отдохнуть под свежей сенью благородной листвы; то привал разбойников и песнь простоволосой беглянки; то – под синим зигзагом грозы поспешный проезд вельможи, спасающегося от царского гнева; то на плаще труп, как будто еще трепещущий – от дви-жения лиственной тени; то – мимолетная драма в среде поселян. Был в полторы страницы параграф, в котором все слова начинались на “п”» [18, с.70].

До сих пор, кажется, никем не отмечено, что одним из интертекстуальных источни-ков процитированного фрагмента «Приглашения на казнь» является эпизод романа А. Белого «Серебряный голубь». Повторяющийся, сквозной мотив дуба – свидетеля собы-тий – явная аллюзия на произведение А. Белого: “Пятисотлетний трехглавый дуб, весь со-стоящий из одного только дупла, свои три простирал венца в отгорающий вечер <…>

Еще неизвестно, что знал этот дуб и о каком прошедшем теперь мечтал он всею листвой; может – о славной дружине Иоанна Васильевича Грозного; может быть, спе-шивался здесь от Москвы заехавший в глушь одинокий опричник, сидел тут под дубом в золототканной мурмолке с парчовыми кистями<…>, а его белый скакун мирно без привязи пасся у дуба, и у малинового чепрака под седлом торчали – метла да на дорогу осклабленная собачья голова; и долго, долго глядел тот опричник в бархатный облик, проплывающий мимо, а потом вскочил на коня, да и был таков на много сот лет – все может быть; а может быть, в этом дупле после спасался беглый расстрига, чтобы за-кончить свои дни в каменном застенке на Соловках; и еще пройдет сотня лет – свобод-ное племя тогда посетит эти из земли торчащие корни6; подслушает стон расстриги, грусть опричника, улетевшего на коне в неизмеримость времен; и вздохнет это племя о прошлом” [3, с.118]. В последующем контексте эти же персонажи-видения проносятся перед главным героем Дарьяльским: «Кто-то копытом процокал, кто-то разом коня

6 Фраза “свободное племя тогда посетит эти из земли торчащие корни” может быть прочитана как реплика-отголосок пушкинского стихотворения «Вновь я посетил…» (1835) [13, с.321].


Осадил у дупла: у дупла бьют звонкие стремена: что бы такое там? – высунулся Дарь-яльский; – ничего, никого; знать из бездны времен проскакал ускакавший опричник: более пятисот лет назад он, быть может, под дубом тем отдыхал, – осадил он коня, по-смотрел, да и снова понесся бездомный опричник в свою глухую тьму, чтобы лет через двести навестить знакомое место <…> Стон под самым ухом – не сова ли? Или, быть может, стон по погибшей душе беглого расстриги, отдыхавшего здесь более двухсот лет назад и окончившего свою жизнь на Соловках?» [3, с.176].

В вымышленном романе «Quercus» действующими лицами оказываются не исто-рические персонажи, а литературные видения – ожившая память из «бездны времен» или, говоря по-набоковски, «мифического девятнадцатого века». Содержание произве-дения представляет собой сконтаминированный сюжет из нескольких произведений Пушкина, выступающего в роли праавтора «Quercus’а». Эксплицитным намеком на ли-тературность действия, происходящего в романе, становится контекст: «Был в полторы страницы параграф, в котором все слова начинались на “п”» [18, с.70], где буква “п” дешифрует фамилию – Пушкин. Опознание пародируемых в «Quercus’е» произведений осуществляется благодаря сопоставлению фрагментов «Приглашения на казнь», пред-ставляющих собой контексты аллюзийного характера, с пушкинскими первоисточни-ками. Первый мини-сюжет «Quercus’а» репрезентирован в следующем отрывке: «<…> Это был диалог между воинами, сошедшими с коней – изабелловой масти и в яблоках, – дабы отдохнуть под свежей сенью благородной листвы», генетически связанном с ро-мантической поэмой А. Пушкина «Руслан и Людмила» (1820): «Соперники одной до-рогой/ Все вместе едут целый день <…>/ Пора коням их отдохнуть./ Вот под горой пу-тем широким / Широкий пересекся путь./ «Разъедемся, пора! – сказали, – / безвестной вверимся судьбе»./ И каждый конь, не чуя стали,/ По воле путь избрал себе» [19, с.13].

Дальнейшие события, «коих дуб мог быть свидетелем»: «То привал разбойников и Песнь простоволосой беглянки», отсылают внимательного читателя к романтическим поэмам А. Пушкина «Братья разбойники» (1822) и «Цыганы» (1824)7. Предтекстами, использованными Набоковым в трансформированном виде, являются, очевидно, сле-дующие: 1) «Не стая воронов слеталась/ На груда тлеющих костей, / За Волгой, ночью, вкруг огней / Удалых шайка собиралась» [19, с.120] («Братья разбойники»)8; 2) песня неверной Мариулы, которую поет Земфира: «Старый муж, грозный муж, /Режь меня, жги меня: / Я тверда; не боюсь/ Ни ножа, ни огня. / Ненавижу тебя, / Презираю тебя; / я другого люблю, / Умираю любя” [19, с.149] («Цыганы»). Ключевыми словами при экс-пликации аллюземы будут апеллятив «разбойники», присутствующий в названии по-эмы Пушкина, и контекстуальный «заместитель» имени Мариула – «простоволосая беглянка» (эта номинация актуализирует пушкинский контекст «побег Мариулы, оста-вившей мужа и Земфиру»: «Мы чуждый табор повстречали; / Цыганы те, свои шатры / Разбив близ наших у горы, / Две ночи вместе ночевали./ Они ушли на третью ночь, – / И, брося маленькую дочь, / Ушла за ними Мариула» [19, с.153-154]).

Развертывание литературных событий в «Quercus’е» («То – под синим зигзагом грозы поспешный проезд вельможи, спасающегося от царского гнева») связано с паро-дированием Набоковым поэмы А. Пушкина «Полтава» (1828): «Верхом, в глуши степей нагих /Король и гетман мчатся оба./ Бегут. Судьба связала их./» [19, с.207]; «И молча он коня седлает, / И скачет с беглым королем, / И страшно взор его сверкает, / С род-ным прощаясь рубежом» [19, с.210], вследствие чего безонимное наименование «вель-

7 Ср. многочисленные аллюзии на поэму «Цыганы» в «Лолите» (обыгрывание темы неверной
жены, сходство Лолиты с цыганкой Земфирой и др.).

8 Ср. сходную в «Приглашении на казнь» и «Братьях разбойниках» тему казни: “То мнил уж
видеть пред собою/ На площадях до места казни, / И кнут, и грозных палачей<…>” [19, с.123].


Можа» скрывает имя предателя – гетмана Мазепы, убегающего от гнева «героя Полта-вы» Петра I9.

Следующий фрагмент «Приглашения на казнь» («То на плаще труп, как будто еще трепещущий – от движения лиственной тени») может иметь два пародируемых источника: роман «Евгений Онегин» (1830) и драму «Каменный гость» (1830). В при-веденном контексте «Приглашения» реконструированы события дуэли между Онеги-ным и Ленским, актуализируемые с помощью лексем «плащ» и «труп» («Плащи Бро-сают два врага» [20, с.112], «Зарецкий бережно кладет /На сани Труп Оледенелый» [20, с.114]), либо убийства дон Гуаном дона Карлоса («Лаура: Постой<…> при мертвом!.. что нам делать с ним? Дон Гуан: Оставь его: перед рассветом, рано, /Я вынесу его под епанчою10/ И положу на перекрестке» [20, с.303]).

Заключительным аккордом в развитии «теней событий» становится аллюзийный контекст: «То – мимолетная драма в среде поселян», который может имплицитно указы-вать на несколько произведений А. Пушкина, например, одну из «Повестей Белкина» /1831/ (возможно, это «Барышня-крестьянка», «Метель», «Станционный смотритель»11), поэму «Медный всадник» (1833) или роман «Дубровский» (1833). Симптоматично, что па-родируемые в «Приглашении на казнь» произведения Пушкина, обусловливающие содер-жательную структуру романа «Quercus», расположены в хронологической последователь-ности, по мере их публикации. Наиболее вероятным источником фразы «Мимолетная дра-Ма в среде поселян» является роман «Дубровский», поскольку интертекстуальная связь между русским названием вымышленного «Quercus’а» и произведением Пушкина экспли-цирована фонетическим подобием библиопоэтонимов («Дуб» – «Дубровский») и возмож-ностью образования собственного имени «Дуб» способом усечения фамилии заглавного персонажа Пушкина. Таким образом, поэтика названия романа «Quercus» формируется и эксплицируется с учетом доонимной семантики латинского названия Quercus, контекстной семантики, активизированной во множестве фрагментов «Приглашения на казнь», содер-жащих лексему «дуб», интертекстуальных смыслов, коррелирующих как с названием, так и с сюжетным содержанием вымышленного произведения.

РЕЗЮМЕ

Досліджено семантику та поетику онімів, генетично пов’язаних з іменами пуш-кинських творів. Особливу увагу приділено інтерпретації змістового наповнення виду-маного роману «Quercus». Підкреслено цілеспрямовану орієнтацію Набокова на вико-ристання кількох пародійно переусвідомлених літературних джерел, що ускладнюють поетику власних імен «Приглашения на казнь».

SUMMARY

The semantics and poetics of onyms which origin is related to proper names Pushkin's works were analysed. Basic attention is spared to an interpretation of meaning structure in in­vented novel «Quercus». The conscious orientation by Nabokov to usage of many parody transformated literary sources, which complicate poetics of proper names «Invitation to a Be-heading» is accented.

9 Достоверность интертекстуальной связи «Приглашения на казнь», в частности романа
«Quercus», с поэмой Пушкина акцентирована также упоминанием в финале «Полтавы» о дубах
и казни: “Цветет в Диканьке древний ряд /Дубов, друзьями насажденных;/ Они о праотцах Каз-
ненных
/ Доныне внукам говорят” [19, с.211].

10 Епанча – “широкий безрукавый плащ, круглый плащ, бурка” [7, с.520].

11 В набоковском «Даре» упоминаются “похожий на Симеона Вырина смотритель<…>” и “ла-
зоревый сарафан барышни-крестьянки” [15, с.88].


СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Бабиков А. «Событие» и самое главное в драматической концепции В. В. Набокова//

В. В. Набоков: pro et contra. – Т.2./Сост. Б. В. Аверина, библиогр. С. А. Антонова. – СПб.: РХГИ, 2001. – С.558-586.

2. Белова Т. Эволюция пушкинской темы в романном творчестве Набокова//

А. С. Пушкин и В. В. Набоков: Сборник докл. международн. конф., 15-18 апреля 1999 г. – СПб., 1999/Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом) РАН. Набоковский фонд; Отв. ред. и сост. Старк В. П. – СПб: Дорн, 1999. – С.95-102.

3. Белый А. Серебряный голубь// / А. Белый. Собрание сочинений. Серебряный голубь:

Рассказы/ Сост., предисл., коммент. В. М. Пискунова. – М.: Республика, 1995. – С.16-231.

4. Блэкуэлл Ст. Границы искусства: чтение как “лазейка для души” в «Даре» Набоко-

Ва// В. В. Набоков: pro et contra. – Т.2. – С.824-851.

5. Бойд Б. Набоков, Пушкин, Шекспир// А. С. Пушкин и В. В. Набоков. – СПб.: Дорн,

1999. – С.20-31.

6. Букс Н. Эшафот в хрустальном дворце. О романе «Приглашение на казнь»// Звезда,

1996. – №11. – С.157-167.

7. Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. – М.: Русский яз., 1982. –

Т.1. – 699с.

8. Долинин А. Поглядим на арлекинов: Штрихи к портрету В. Набокова// Литератур-

Ное обозрение, 1988. – №9. – С.15-20.

9. Долинин А. Три заметки о романе Владимира Набокова «Дар»// В. В. Набоков: pro et

Contra. Личность и творчество Владимира Набокова в оценке русских и зарубежных мыслителей и исследователей/ Сост. Б. Аверин, А. Долинин, М. Маликова. – СПб,

1997. – Т.1. – С.697-740.

10.Йожа Д. Мифологический подтексты романа «Король, дама, валет»// В. В. Набоков: pro et contra. – Т.2. – С.662-694.

11.Калинкин В. Поэтика онима. – Донецк: Юго-Восток, 1999. – 408с.

12.Козлова С. Гносеология отрезанной головы и утопия истины в «Приглашении на казнь», «Ultima Thule» и «Bend Sinister» В. В. Набокова// В. В. Набоков: pro et contra. – Т.2. – С.782-809.

13.Комментарии к роману А. Белого «Серебряный голубь»// А. Белый. Собрание сочи-нений. Серебряный голубь: Рассказы/ Сост., предисл., коммент. В. М. Пискунова. – М.: Республика, 1995. – С.310-326.

14.Кравченко Э. Поэтика онимов в романе В. Набокова «Приглашение на казнь»: Дис…. канд. филол. наук: 10.02.02. / Донецкий национальный университет. – Донецк, 2006. – 201с.

15.Набоков В. Дар// В. Набоков. МСС в 4 томах. – М.: Правда, 1990. – Т.3. – С.5-330.

16.Набоков В. Другие берега// В. Набоков. МСС в 4 томах. – М.: Правда, 1990. – Т.4. – С.133-302.

17.Набоков В. Комментарии к «Евгению Онегину» Александра Пушкина: пер. с англ./ Под ред. А. Н. Николюкина. – М.: Интелвак, 1999. – 1004с.

18.Набоков В. Приглашение на казнь// В. Набоков. МСС в 4 томах. – М.: Правда, 1990. – Т.4. – С.5-130.

19.Пушкин А. С. Собрание сочинений. В 10 томах. – Т.3. – Поэмы. Сказки. Примеч. С. М. Бонди. – М.: Художественная литература, 1975. – 488с.

20.Пушкин А. Собрание сочинений. В 10 томах. – Т.4. – Евгений Онегин. Драматичес-кие произведения. Примеч. Д. Д. Благого, С. М. Бонди – М.: Художественная лите-ратура, 1975. – 520с.

21.Старк В. Пушкин в творчестве В. В. Набокова// В. В. Набоков: pro et contra. – Т.1. – С.772-782.


22. Сугимото К. Горизонты повествователя у Пушкина и Набокова// А. С. Пушкин и В. В. Набоков. – СПб.: Дорн, 1999. – С.103-108.

23. Фатеева Н. От «отчаянного побега» А. С. Пушкина к «Отчаянию» В. В. Набокова// А. С. Пушкин и В. В. Набоков. – СПб.: Дорн, 1999. – С.154-169.

Надійшла До Редакції 27.11.2008 Р.